№36
    
 
 

 

СЕГОДНЯ рано поутру в мою квартиру позвонила Светлана, почтальон, которая по девятым числам месяца приносит пенсию. Нынешний ее визит был неожиданным. Оказалось, мне прислали бандерольку из города Саранска, а в ней - книжка о творчестве Галины Щербаковой. Надо ли рассказывать, как я ей обрадовался?.. Авторы монографии – Ольга Осьмухина и Алина Громова, доктор и кандидат филологических наук.

Во введении написано: Материалом исследования явились романы и повести Щербаковой конца 1970-начала 2000-х гг.: «Вам и не снилось» (1979), «Справа оставался городок» (1979), «Ах, Маня» (1983), «Год Алены» (1990), «У ног лежачих женщин» (1995), «Три любви Маши Передреевой» (1996), Дилогия «Провинциалы в Москве»: «Романтики и реалисты (Не для белого человека)» (1997), «Реалисты и жлобы»(1997), «Митина любовь» (1997), «Дом с витражом» (1999), «Восхождение на холм царя Соломона с коляской и велосипедом» (2000), «Кровать Молотова» (2000), «Актриса и милиционер» (2000), «Подробности мелких чувств» (2000), «Уткоместь, или Моление о Еве» (2001), «Не бойтесь! Мария Гансовна же скончалась» (2000), «Мальчик и девочка» (2000), «История Устиньи Собакиной, которой не было» (2003), «Время ландшафтных дизайнов» (2003), «Вспомнить нельзя забыть» (2008), «Трем девушкам кануть» (2009), а также сборник рассказов «Яшкины дети. Чеховские герои в XXI веке» (2008).

А в разделе «Содержание» - такие заголовки: Традиция изображения образов столицы и провинции И. А. Гончарова в прозе Г.Щербаковой; Тургеневский опыт как объект переосмысления в повестях Г. Щербаковой; Специфика преломления традиций Ф. М. Достоевского в прозе Г. Щербаковой; Темы, сюжеты, герои Достоевского в творчестве Г. Щербаковой: своеобразие преемственности; Переосмысление философии детства Ф. М. Достоевского в творчестве Г.Щербаковой; Чеховский текст в творчестве Г.Щербаковой («Яшкины дети. Чеховские герои в XXI веке»); Традиции воплощения любовной стихии прозы И. Бунина и А. Куприна в творчестве Г.Щербаковой.

Короче, читать мне не перечитать эти 150 страниц научного издания, как обозначено в выходных данных книги. В одном я не сомневаюсь: оно будет мне хорошим подспорьем в подготовке книг Галины в затеянной мной серии под рубрикой «Я совсем другая». (Три первые книжки – «Пришельцы из ниоткуда», «LOVEстории» и «Чистый четверг» - уже можно заказать в Интернете, в «Лабиринте». Кстати, они не дорогие).

Александр ЩЕРБАКОВ 


Другие публикации этого раздела

 http://obivatel.com/artical/62.html

 http://obivatel.com/artical/47.html

http://obivatel.com/artical/109.html

http://obivatel.com/artical/145.html

http://obivatel.com/artical/168.html

http://obivatel.com/artical/191.html

http://obivatel.com/artical/230.html

http://obivatel.com/artical/255.html

http://obivatel.com/artical/300.html

http://obivatel.com/artical/340.html

http://obivatel.com/artical/360.html

http://obivatel.com/artical/377.html

http://obivatel.com/artical/400.html

http://obivatel.com/artical/422.html

http://obivatel.com/artical/448.html

http://obivatel.com/artical/456.html

http://obivatel.com/artical/486.html

http://obivatel.com/artical/493.html

http://obivatel.com/artical/507.html

http://obivatel.com/artical/536.html

http://obivatel.com/artical/565.html

http://obivatel.com/artical/586.html

http://obivatel.com/artical/591.html

http://obivatel.com/artical/614.htm

http://obivatel.com/artical/625.html

http://obivatel.com/artical/647.html

http://obivatel.com/artical/654.html

http://obivatel.com/artical/678.html

http://obivatel.com/artical/698.html

http://obivatel.com/artical/701.html

http://obivatel.com/artical/718.html

http://obivatel.com/artical/736.html

http://obivatel.com/artical/753.html

http://obivatel.com/artical/763.htm 

  










Яндекс цитирования







       

Чеховский текст в творчестве Г. Щербаковой
(«Яшкины дети. Чеховские герои в ХХI веке»)

Одной из фигур, чье творчество определило специфику литературно-художественного сознания, как в Европе, так и в России, является А. П. Чехов, причем «чеховский текст» как совокупность сугубо его индивидуально-авторских знаков и символов (мотив одиночества, рефлексия персонажей, прием подтекста, темы пошлости, «маленького человека, синтез трагического и комического, сюжетные схемы, отказ от дидактики, релятивность и осознание хаоса бытия и др.), обладая текстопорождающей функцией, воспроизводится в отечественных художественных текстах XX– начала XXI вв. – от В. В. Набокова, М. А. Булгакова до Л. Петрушевской, Н. Коляды, Бориса Акунина, Л. Разумовской, А. Слаповского, В. Сорокина…<…> Весьма примечательным в свете заявленной проблематики является, на наш взгляд, сборник рассказов Г. Щербаковой «Яшкины дети» (2008).

 Обращение писательницы к Чехову объясняется прежде всего ее мировоззренческой близостью и сходными творческими принципами с русским классиком: пристальным вниманием к частной жизни обыкновенных («маленьких») людей, отказом от дидактики и исключительной литературностью его произведений, а также жанровыми предпочтениями Щербаковой, которая в эпоху быстро меняющихся культурных, мировоззренческих и ценностных ориентиров, равно как и другие отечественные прозаики, обращается к малым формам прозы, прежде всего рассказу. Справедливости ради укажем, что сама писательница многократно отмечала влияние А. П. Чехова на ее творчество: «Классика – всегда, навсегда. Чехова перечитываю бесконечно. Он у меня на первом, на втором и на третьем месте. Как-то подарили мне четырехтомник писем А. П. Чехова. И с тех пор я с ними не расстаюсь, обращаюсь к ним постоянно. Классика – она во мне, со мной… И в классику молодых людей я бы запускала, как в лес, чтобы они сами нашли то, что им интересно, чтобы не было на каждом шагу указующих перстов. В детстве надо приучать к любви к чтению, чтобы дети знали, что нет большего удовольствия, чем книга. А человек, любящий чтение, все равно придет к классике».

В сборнике «Яшкины дети», фактически повторяя названиями своих рассказов заглавия новелл А.П. Чехова разных лет, писательница не просто отсылает читателя к прецедентному тексту – (творчеству А.П. Чехова), но вступает в паратекстуальный диалог с классическим наследием: <…> получается своего рода репродукция классики на почве современности. Так, Н.А. Фатеева данный интертекстуальный приём относит к одному из способов «дописывания «чужого» текста»: «перенесение героев, композиционной схемы и манеры изложения известного произведения в контекст нового времени». Сборник рассказов «Яшкины дети» своеобразен тем, что читается не как оригинальное произведение, а как текст, который необходимо рассматривать на фоне прецедентных произведений, иначе от читателя ускользнут все его объективные – пародийно-интертекстуальные коннотации. Так, знаменитое письмо в рассказе А.П. Чехова «Ванька» (1886) в контексте рассказа Г. Щербаковой значительно переосмыслено, уже заглавие рассказа призвано вступить в полемику с хрестоматийно известной интерпретацией. При этом все пародийные смыслы, сопутствующие «двойному» прочтению рассказа, весьма прямолинейны. Сопоставим письма героев рассказов «Ванька» А.П. Чехова («Милый дедушка, Константин Макарыч! – писал он. – И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от Господа Бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался») с письмом героя Г.Щербаковой: «Здравствуй, дед-пердед. Не сдох еще? Попробуй только! Твой обрез у меня, и я сам из него тебя грохну за всех сразу, кого ты, сволочь, извел. А вот меня тебе не достать. Я живу в городе, и живу назло тебе классно. У меня и деньги, и хата с теплым сортиром, и на мне такой кожан, что ты бы удавился, если увидел. Живи и помни, я в любой момент перед тобой вырасту, старый козел, и ты зальешься собственной кровью. А я за ноги оттащу тебя в сортирную яму, чтоб там ты и сгнил. Не место тебе на кладбище, пердед, твое место в говне». Очевидно, что цитирование чеховского произведения в рассказе Г. Щербаковой тотально пародийно, воплощено в образах «телесного низа» и передано посредством сниженной лексики. Трагизм чеховской сюжетной коллизии полностью «снимается» и подменяется «фамильярным» контекстом и сниженным образом пишущего. Традиционный для чеховского творчества синтез комического и трагического редуцируется: диалог с чеховским рассказом осуществляется по способу сближения/отталкивания. В рассказе Щербаковой уже заглавие одновременно формирует и разрушает горизонт читательского ожидания, выполняя и роль апелляции к классическому претексту, и являясь средством его деструкции с целью репрезентации пошлости и жестокости современного мира и нравственного оскуднения молодого человека.

Подобный пример можно привести из рассказа «Жизнь прекрасна!» в одноименном рассказе в противовес оптимистичному чеховскому юмору («Для того, чтобы ощущать в себе счастье без перерыва, даже в минуты скорби и печали, нужно: а) уметь довольствоваться настоящим и б) радоваться сознанию, что «могло бы быть и хуже». А это нетрудно») у Щербаковой выходит жизненная драма, которая опровергает название рассказа. В основе сюжета трагическая судьба Маруси, которая несмотря на все жизненные трудности, верит в светлое будущее, но жизненные обстоятельства в финале рассказа переубеждают ее в этом: «Вся Россия – армия. Армия рабов. Вся под ружьем, вся на плацу… Нет, конечно, не вся. Но ты из всех. У простого человека здесь нет защиты…. – Жизнь прекрасна, – сказала она четко. – Страна – дерьмо. Надо бежать…». В рассказе «Лошадиная фамилия» (2008) на смену комического, как основного приема рассказа Чехова, приходит трагизм рассказа Щербаковой: «История, которая перед вами, тоже родилась из ничего, а выросла в такое, что две свеженькие могилы обрели себе постоянное место прописки, можно сказать, одна за другой». Сходная ситуация наблюдается и в рассказе «Дама с собачкой», причем Г. Щербакова отнюдь не единственная писательница, обратившаяся к реинтерпретации чеховского рассказа: достаточно вспомнить «Даму с собачкой» С. Солоуха, «Даму с собачкой апокриф» Э. Дрейцера, «Область слепящего света» Д. Рубиной, «Антон, надень ботинки» В. Токаревой, «Даму с собаками» Л. Петрушевской, актуализирующими экзистенциальные смыслы чеховского претекста. Как справедливо отмечает Е.В. Михина, «во всех рецепциях «Дамы с собачкой» отчетливо проступает закон зеркальной симметрии – энантиоморфизм у Л. Петрушевской он проявляется в замене знака «плюс» на «минус», у Э. Дрейцера – в обратном движении сюжета от конца к началу, у Д. Рубиной, В. Токаревой и С. Солоуха – в тендерном перевертыше, когда сильной личностью выступает женщина». В рассказе Г. Щербаковой интертекстуальный диалог с чеховским наследием осуществляется по способу сближения с помощью различных форм атрибутированных и неатрибутированных цитат. Героиня рассказа читает Чехова и сравнивает себя с чеховским персонажем: «Она уже хотела бросить чтение, когда сонным глазом наткнулась на фразу: «…сердце у него сжалось; и он понял ясно, что для него на всем свете теперь нет ближе, дороже и важнее человека; она, затерявшаяся в провинциальной толпе, эта маленькая женщина, ничем не замечательная, с вульгарной лорнеткой в руках, наполняла теперь всю его жизнь, была его горем, радостью, единственным счастьем, какого он теперь желал для себя…» Как-то сладко, как от любовной ласки, сжалось сердце и, как штамп в паспорте, впечатались в ней слова «маленькая женщина наполняла всю его жизнь». Лорнетка отвалилась сама собой, деталь, мелочь… Главное, она такими словами будет думать. Вот все и случится, когда она выйдет на прогулку с собачкой. Ее старенькая бабушка любила говорить: «Ничего случайного на свете нет. Все – Бог»… И Лина Павловна заплакала слезами этого впечатлительного мужчины из рассказа. Он плакал о ней. Она о нем. И сердце делалось мягким и слабым, оно замирало, чтобы всколыхнуться и снова забиться до слез». Щербакова в процессе создания нового произведения переосмысляет известный текст с помощью «креативной» рецепции (термин Е. В. Абрамовских), наглядно демонстрирует диалогическую природу произведения, формой выражения которой является интертекст.

Гиперинтертекстуальностью характеризуется в рассказе Г. Щербаковой все повествование: «На ночь она взяла томик Чехова. Книги у нее от родителей, психованных книголюбов, стоявших по ночам в очередях на подписку. Она продала всю библиотеку подруге матери, которая превратила свою квартиру в незнамо что. В них же, книгах, пыли!.. Себе она оставила книги для двух полочек над притолокой в комнате. Среди них оказался однотомник Чехова, самого скучного из скучных, по ее мнению, писателя. В памяти только одно, школьное воспоминание – «Пава, изобрази!» – из «Ионыча». Учительница это очень смешно читала. Лина Павловна уже потом пользовалась этой фразой при разных нелепых ситуациях и даже слыла из-за нее интеллектуалкой. «Это «Ионыч» Чехова», – говорила она после успеха фразы у народа. «Даму с собачкой» она не читала никогда. Видела скучный фильм. Опять же запомнилось из него, как мать, от которой бегает муж, заставляет детей учить склонение. Склоняли какое-то нелепое слово типа рукомойник». Пример гипертестуальности представлен также в рассказе «Унтер Пришибеев» (2008), где писательница намеренно отравляет читателей к одноименному рассказу классика: «Как это у Чехова? Мир изменился, и жить на свете уже никак невозможно». Так размышлял унтер-офицер, каптенармус. И бабушкин поклонник наверняка думал так же тогда, на стадионе. О чем думал мой герой?». <…>

В ряде рассказов сборника «Яшкины дети» («Лошадиная фамилия», «Свадьба с генералом», «Хороший конец») Щербаковой удалось вписать чеховских героев в декорации советской и постсоветской жизни. Сюжеты рассказов писательницы практически не отличаются от прецедентных текстов, меняется лишь «фон», благодаря этому приходит осознание, что у подлости и несчастья, любви и порядочности нет срока давности, и они одинаковы во все времена. В рассказе «Свадьба с генералом» приглашенным генералом становится будущий мэр города, случайно встретивший свою школьную подругу: «– Я дочку замуж выдаю. Приглашаю на свадьбу. – Это классно, – сказал он, – получится непринужденный приход в народ. Братание, целование… Это хорошо, что я тебя встретил». Сравним у Чехова: «Это ничего не значит! Не к баронам и не к графам ведь ехать! Люди простые, без всяких этикетов... Русская натура: милости просим, все знакомые и незнакомые! И к тому же... я вам откровенно... семья патриархальная, с разными предрассудками, причудами... Смешно даже... Ужасно ей хочется, чтобы на свадьбе присутствовал генерал! Тысячи рублей им не надо, а только посадите за их стол генерала! Согласен, грошовое тщеславие, предрассудок, но... но отчего же не доставить им этого невинного удовольствия?». В рассказе «Лошадиная фамилия» Лизка, ищущая мужа по Интернету, старательно вникает в звучание фамилий потенциальных кавалеров. Как и в рассказе Чехова, здесь нет злой усмешки над героями, нет сатирического осмеяния, писательница смеется над напряженным и мучительным состоянием Лизки, перебирающей в уме самые разнообразные варианты. «Ей вдруг стало совершенно ясно, что она никогда не будет носить лошадиную фамилию. Это она сегодня же объявит жениху. И объявила. Он так побледнел, Коля Конев, просто смертным цветом. И, не говоря ни слова, ушел». Рассказ «Хороший конец»  – очередной пример анахронизации интертекстуального материала. Примечателен в этом плане финал рассказа, который является «осовремененным» отражением финала одноименного произведения Чехова: «– Ну-с, – сказал счастливый обер-кондуктор, – теперь позвольте вам объяснить, какого я желаю от вас поведения и образа жизни... Я человек строгий, солидный, положительный, обо всем благородно понимаю и желаю, чтобы моя жена была тоже строгая и понимала, что я для нее благодетель и первый человек». Он сел и, глубоко вздохнув, стал излагать своей невесте взгляд на семейную жизнь и обязанности жены». Вариант финала Щербаковой: «…Так они и поженились, по-тихому. Валюша ахнула, увидев сверкающий хрусталь, а Михаил Николаевич ахнул, когда перед ним поставили холодец. «Боже! – сказал он. – Как же я его люблю!». Только Сергей Иванович был надут, но когда Валюша унесла из комнаты свои вещи и он переселился в детскую, на душе как-то стало светло и прекрасно, тем более, что потолок с подтеками достался жене. Все-таки что ни говори, но даже у самых плохих историй случаются хорошие концы. Вот и порадуемся им». Эта нота человечности в конце рассказов делает финал, как это почти всегда бывает у Чехова, не только печальным, но и содержит надежду на воскрешение человечности.

Одним из художественных компонентов рассказов является также пародирование излюбленного чеховского приёма – вставного рассказа персонажа (не важно, какого по значимости). Как правило, содержанием вставных рассказов является отражение прошлого опыта рассказчика, его воспоминания о каком-либо случае или эпизоде своей жизни. Нередко герой Чехова испытывает потребность говорить или сама ситуация располагает к рассказыванию («Человек в футляре», «Бабы»). Таким образом, субъективные особенности персонажа в соотношении с создавшейся ситуацией предопределяют вариант коммуникативного повествования героя – его рассказ. При использовании вставного рассказа как интертекстуального материала неизбежно его пародирование; при этом пародируется не только прецедентный текст, но и сам приём вставного рассказа. Например, в рассказе «Человек в футляре»: «Лет сорок-пятьдесят тому было некое страдание, но именно некое, без четких определений. Она хотела мужчину, но ровно в той же степени не хотела его. Ее отвращали подробности, которые следуют в отношениях с ним как до, как во время, так и после. И такое счастье, что был и есть в ее жизни Николай Петрович, бесплотный, бесполый человек. Сколько часов с ним проговорено, сколько чаю выпито. И ничего другого». Такой же пародийно-игровой, комической парадигмой отличается и изображение «человека в футляре» – фигуры комической, почти карикатурной, но выражающей при этом весь трагизм жизни. Примечательно, что в рассказе Щербаковой «человеком в футляре» называют строгую женщину Фаину Абрамовну («Над нею еще беззлобно смеялись: «наш человек в футляре». Не было в этом издевки, было понимание человека, для которого общественное выше личного. Глупо, конечно, но не убивать же ее за это»; «Тогда же Николай Петрович понял, что железная леди, несгибаемый человек в футляре, сдает. Ее побивают мальчишки-первоклашки»), при этом в рассказе несложно угадать осовремененный образ чеховского учителя-Беликова, который пришел просить работу учителя истории. «Юноша был ей странен. Он был в черном крупной вязки свитере, подпиравшем ему подбородок так, что тот торчал безусловно нагловато. Джинсы были тоже черные, неглаженые, дудочками, а ступни стояли в огромных черных ботинках на толстой подошве. Обилие черного цвета тревожило, и маленькое «мало ли кто?» выросло в беспокойное «мало ли зачем?». Но более всего ее не то чтобы раздражила, а –  как бы это сказать точнее – возмутила до состояния бешенства белокурая кудрявая голова. Ты кто – Есенин? Мальчик-с-пальчик? Ленин-младенец? С чего ты, сопляк, взял, что можно таким жить и приходить к ней? Где-то внутри нее взбухало любимое слово «немотивированность». Оно рождало разные смыслы и ощущение опасности». Сравним у Чехова: «Он был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в теплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он все время прятал его в поднятый воротник. Он носил темные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх».

Примечательный, на наш взгляд, пример вставного рассказа персонажа представлен в рассказе «Душечка»: «…У нее с детства была такая улыбка, что прохожие останавливались и сами расплывались лицом. Сейчас молодежь рисует смайлики, чтоб сказать: смешно. Вот уголки ее рта всегда были приподняты к двум чудным ямочкам на щеках, а большие синие глаза хлопали ресницами в виде прицепленных к векам смайликов. И всю ее жизнь это не менялось – смайлики, ямочки, зубки и чуть приподнятый носик». Описание внешности «душечки» Щербаковой можно назвать осовремененным образом «душечки» Чехова: «Глядя на ее полные розовые щеки, на мягкую белую шею с темной родинкой, на добрую, наивную улыбку, которая бывала на ее лице, когда она слушала что-нибудь приятное, мужчины думали: «Да, ничего себе…» – и тоже улыбались, а гостьи-дамы не могли удержаться, чтобы вдруг среди разговора не схватить ее за руку и не проговорить в порыве удовольствия: – Душечка!». Писательница переносит не только образ героини в современный контекст (улыбка заменяется смайликами), но и сам сюжет рассказа. Это история о смене привязанностей «душечки», где монотонность и ожидаемость ситуаций настраивает читателя на ироническую реакцию.

В рассказах Щербаковой «Степь русская», «Степь украинская», «Степь израильская» ярко на первый план выступает чеховский образ степи, который становится фоном происходящего и неизменно вырастает в рассказах до целостного образа, наполняющегося глубоким философским содержанием. «Большая шевелючая степь смотрела на меня»; «Живи!» - выдохнула степь абсолютно равнодушно, и я поняла, что мне выдан какой-то закон степи, но я его не понимаю и, скорей всего, не пойму никогда («Степь украинская»). «Женщина замолкает, но как-то не так, и я вижу в окно ставшую вертикально степь, и будто она движется прямо на эту самую избу, и вот она уже наклоняется, огромная, беспощадная, вздыбленная, сейчас она накроет нас и решит сама собой все вопросы» («Степь русская»). « Я кто? – спросила она грубо и громко, можно сказать, на всю степь-пустынюшку, и мне даже показалось, что та всколыхнулась рыжим своим цветом и как бы чуть приподнялась»; «– Это не степь, а пустыня, – сказала жена племянника. – Здесь другие правила» («Степь израильская»). Образ России в рассказах Щербаковой перекликается с образом России Чехова, который раскрывается через обыденные вещи, образы «маленьких» людей. В маленьких мирах можно увидеть всю истину и сущность состояния общества того времени. Г. Щербакова стремится сопоставить Россию «прошлую» и «нынешнюю» и приходит к весьма неутешительному выводу: все те же люди остались на тех же местах, сознание и восприятие реальности не изменились: «В России такое бывает. Случилась революция – побежали. От Ленина. Правда, от Сталина фиг убежишь. За восемьдесят с лишним лет энергии побега накопилось о-го-го сколько. Вот и рванула Русь от себя подальше. В Израиль, в любую Европу. Ходил бы луноход на небеса, уже б захватили и Луну» («Наше нищенство»). Еще более жесткие оценки современности представлены в рассказе «Невидимые миру слезы»: «– Неблагодарность и жадность – это уродливые дитяти времени, рожденные социализмом, убеждающим людей, что до самой смерти у него будет свой партминимум или партмаксимум, там тоже была градация. Но сдохнуть тебе власть не даст и клизму бесплатную вставит до самого горла… Ан нет. Кончилось их время, и сказали людям: теперь сам! Ты сам! Вот и стали все сами. Сам сын, сам отец, сама умирающая бабушка. И так далее. Зачем ему мать старуха? Но если от ее смерти останется хата в Москве… Тут уж другая песня песней. Хата и мать – вещи несовместные».

По мнению писательницы, государство также тяжело решает проблемы социального характера, всё также ужасно «защищены» старики и дети, больницы и школы… Это связано с тем, что человечество живет все в том же моральном и духовном упадке, не желая вырываться из рутины каждодневной обыденности. В таких рассказах А.П. Чехова, как «Смерть чиновника», «Унтер Пришибеев» (1885), представлена серьёзная критика современной писателю действительности. Так, в рассказе «Унтер Пришибеев» главный герой становится символом реакции, полицейской силы, тормозящей развитии страны, губящий собственный народ. У этого героя «говорящая» фамилия и «говорящая» внешность: «сморщенный унтер с колючим лицом, делает руки по швам и отвечает хриплым, придушенным голосом, отчеканивая каждое слово, точно командуя». Подобный образ находим у Щербаковой: «Вид у него не унтера, а точнехонько пришибеевский. Неужели это мое хилое нарушение так его повергло? – У Чехова, – говорю я, – есть смешной рассказ про вашего брата. Называется «Унтер Пришибеев». Не слышали?». Чехов показывает, что герой превратился в машинизированное существо, четко выполняющее инструкции, но потерявшего душу, собственную индивидуальность. В рассказе Щербаковой представитель власти, как и Пришибеев у Чехова, в своем стремлении к порядку доходит до абсурда, он жалок и смешон. Однако за этой нелепой фигурой встает огромная машина подавления, тотального контроля, существовавшая и существующая в России и по сей день.

В рассказе «Смерть чиновника», как и в одноименном рассказе Чехова, в центре не характер и не идея, а ситуация – необычный случай. У классика мелкий чиновник Червяков, находясь в униженном положении, не только не стремится выйти из него, но сам провозглашает рабское поведение «нормой», что и стало предметом осмеяния в рассказе. В рассказе Щербаковой Червякова «замещает» мелкий чиновник Семен Петрович, который также демонстрирует повышенное, болезненное внимание к мелочам повседневности, как следствие незаполненности его духовной жизни, которое приводит к нелепой смерти героя: «Зачем он рванул за ним следом, и сам не знает. Но так хотелось все объяснить. Но еще в дверях его что-то остановило. Возник какой-то странный звук и стал таранить уши с двух сторон, пришлось закрыть их ладонями, и он закачался и упал». В рассказах «Смерть чиновника» смешное переходит в обличительное, провозглашается идея абсолютной власти над людьми обыденных мелочей.

Рассказы Г.Щербаковой «Тоска», «Невидимые миру слезы», «Чужая беда» не только вступают в паратекстуальный диалог с заглавиями претекстов и являются точными цитатами, но и являются примером взаимодействия русской классики с современной литературой и читателем. В рассказе «Тоска» представлен образ безымянного мужчины, который повторяет образ чеховского Иона Потапова, недавно похоронившего сына. Его также постоянно одолевают грусть и тоска, ему непрерывно приходится натыкаться на стену равнодушия окружающих: «Она настигала его ближе к вечеру, когда в западном окне квартиры уже появлялся кусочек солнца, и был он каким-то агрессивным, колючим, и бил прямо в глаз, вот тут она и приходила, вся и надолго. Тоска-боль. Или боль-тоска. Он знал ее приближение, когда начинало саднить в душе так, что очень хотелось выйти на западный балкон и прыгнуть этой сволочи-солнцу прямо в морду, раз и навсегда». В рассказах «Невидимые миру слезы», «Чужая беда» представлен один из главных чеховских мотивов – скука современного существования. В одноименных рассказах писательница демонстрирует разобщение людей, обреченных на непонимание друг друга. Новелла «Чужая беда» демонстрирует расслоение общества и равнодушие людей, в основу сюжета, как и у классика, лежит вынужденная продажа жилья. Как и в одноименном рассказе ситуация происходит на глазах детей, которые страдают от несправедливости жизни. Финал рассказа Чехова таков: «Когда Ковалевы перебрались в опустевшее Михалково, то первое, что бросилось в глаза Верочке, были следы, оставленные прежними жильцами: расписание уроков, написанное детской рукой, кукла без головы, синица, прилетавшая за подачкой, надпись на стене: «Наташа дура» и проч. Многое нужно было окрасить, переклеить и сломать, чтобы забыть о чужой беде». У Щербаковой новые хозяева уже сделали ремонт и стерли следы прежних хозяев, но чувство вины и картины прошлого состояния нового жилья не дают покоя дочери новых жильцов, девочке Дуне. При встрече на улице с прежней жительницей ее новой комнаты Дуне открываются глаза на ее отца, о котором рассказывает девочка Анжела: «– Он тут говорил, что если мы не съедем в Бутово, нас здесь потравят вместе с мышами. И она услышала, как он это говорит, ее папа. Как слово «потравят» он четко делит на три слога. Он всегда, когда злится, делит слова на слоги». Подобное межтекстовое взаимодействие позволяет писательнице заострить мысль о неистребимости российских беспорядков и направить размышления читателя в русло поиска выхода из создавшейся ситуации. Концептуальная связь рассказов Г. Щербаковой из сборника «Яшкины дети» с произведениями Чехова проявляется «в выборе объектов изображения и в принципах изображения, что представляет самый глубокий интертекстуальный слой» (Михина Е.В.)

Прием интертекстуальной ссылки и отдаленного повтора классических образов выходит на первый план в рассказе «Разговор человека с собакой», писательница заимствует и форму чеховского рассказа, которую часто называют исповедью. В рассказе Щербаковой Петр Иванович «изливает душу» своему питомцу: «Но заговорил хозяин: – Слушай, старик. Я тогда, тридцать лет тому, не пошел за этими глазами. Честно? Испугался. Где я, где она? А она была рядом, через стол, и смотрела. О псина! Как она смотрела! В этом взгляде было так много, что надо было только протянуть руки». У Чехова: «Романсов вытер рукавом слезы и зарыдал. – Кусай! Ешь! Никто отродясь мне путного слова не сказал... Все только в душе подлецом считают, а в глаза кроме хвалений да улыбок – ни-ни! Хоть бы раз кто по морде съездил да выругал! Ешь, пес! Кусай! Рррви анафему! Лопай предателя!» Так, становясь одним из основных способов построения художественного текста, интертекстуальные элементы актуализируют определенные грани смысла текста-предшественника, модифицируют и обогащают новыми смыслами вновь создаваемый текст. Таким образом, очевидно, что ключевыми «составляющими» чеховского текста, нашедшего весьма своеобразное преломление в рассказах Г. Щербаковой, являются репродукция классики на почве современности, интертекстуальный диалог с чеховским наследием и использовании вставного рассказа как интертекстуального материала. Писательница заимствует заглавия, фабулу и/или сюжетную канву чеховских рассказов, а также способы повествования и композиционные приемы. Чеховская проза, несомненно, предстает для писательницы символом традиции, русской классической литературы, причем Г. Щербакова, несмотря на паратекстуальные заимствования и структурное цитирование, не стремится к ее разрушению. Прозаик использует заглавия чеховских рассказов, «стертые» чеховские цитаты, осовременивает чеховских героев, подчеркивая при этом непреходящую ценность открытий Чехова и аксиологическую составляющую классики в целом – чеховский текст становится средством осмысления реальности и способом «высвечивания» пошлости и жестокости современного мира.

Алина ГРОМОВА

(Фрагмент главы автореферата)


19 марта 2020 г.
 
   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Нравы
 Даты
 Даты

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: