№33
    
 
 

 

Вопрос, пришедший из Фейсбука:

«НАДВИГАЕТСЯ СТОЛЕТИЕ. ВЛКСМ. То есть Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза молодежи. В просторечье - комсомола. Как относиться к этому событию? Особенно нам, журналистам «Комсомольской правды» тех ее лет, когда она была органом ЦК ВЛКСМ…»

Мое мнение – никак. И вот некоторые мотивы такого суждения.


Другие публикации этого раздела

http://obivatel.com/artical/127.html

http://obivatel.com/artical/169.html

http://obivatel.com/artical/304.html

http://obivatel.com/artical/331.html

http://obivatel.com/artical/357.html

http://obivatel.com/artical/413.html

http://obivatel.com/artical/508.html

http://obivatel.com/artical/521.html

http://obivatel.com/artical/533.html

http://obivatel.com/artical/560.html

http://obivatel.com/artical/579.html

http://obivatel.com/artical/595.html

http://obivatel.com/artical/607.html

http://obivatel.com/artical/634.html

http://obivatel.com/artical/646.html

http://obivatel.com/artical/665.html

http://obivatel.com/artical/671.html

http://obivatel.com/artical/691.html

http://obivatel.com/artical/712.html

http://obivatel.com/artical/717.html

   










Яндекс цитирования





       

 

Александр ЩЕРБАКОВ
ТОСКА ПО ХИМЕРЕ? 

Когда я родился, газете «Комсомольская правда» было 13 лет. Я уже давно не выхожу из дома в день своего рождения. Но в день рождения «Комсомолки», 24 мая, выбираюсь на встречу Клуба журналистов всех поколений. В 2018 году нас собралось более полусотни человек в уютной «Даче на Покровке», интеллигентном «литературном» ресторанчике на Садовом бульваре.

Я не подозревал, что маленькая «официальная часть» начнется с поздравления меня с недавним восьмидесятилетием (предполагал, что это может случиться в конце года, когда уже подберутся все юбиляры, годы рождения которых оканчиваются на восьмерку или тройку). Вместе с полагающимися к случаю словами и двумя красивыми книгами из полного собрания сочинений Василия Пескова мне подарили в комплекте с элегантной ленточкой с лейблом газеты уже хорошо подзабытый комсомольский значок. Оказывается, 2018-й – год столетия Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи.

И вдруг совмещение в изящном прозрачном конвертике этого значка с эмблемой газеты вызвало у меня в голове какую-то разладицу, внутреннюю несостыковку… Хотя, казалось бы, лексически все близко - комсомольский значок, комсомольская правда. Однокоренные слова…

 

И вспомнилось. Это было или на первой редколлегии, на которой я присутствовал, или на моем первом собкоровском совещании. В любом случае – в 1966 году. Докладчиком был Александр Мурзин, член редколлегии, редактор отдела комсомольской жизни (впоследствии работал в «Правде», был, как нынче сказали бы, кремлевским спичрайтером, написал книгу «Целина», опубликованную под именем генсека Брежнева). Так вот, первой фразой речи Александра Павловича было: «Мы знаем, что комсомол уже давно труп. Но сейчас этот труп начал смердеть».

Поверьте, в тот момент мое сердце выдало секундный сбой. Я, на восьмой год службы в профессиональной журналистике, не допускал, что может быть такая прямая речь в официальном (под стенографистку) заседании. За время работы в молодежных газетах я успел перезнакомиться со многими карьеристами и демагогами, пробившимися до обкомовского уровня в комсомоле и готовыми ответить «Есть!» на любое, пусть даже абсурдное «ответственное поручение партии». Цель этих людей была проста – переместиться из комсомольского кресла в партийное. Что уж там было говорить о морали. Возьмите с полки повесть Юрия Полякова «ЧП районного масштаба». Так все и происходило, как там написано. Но только сам Поляков был тогда малолеткой, и ему еще нескоро предстояло познать изнанку житья-бытья «верного помощника партии». Ну, а редактор отдела комсомольской жизни в то время уже невольно, как журналист, по горло этим «бытьем» нахлебался…

Я пришел в редакцию вскоре после того, как Хрущева свергла команда Брежнева-Суслова. Помню, мы сидели с Валей Ляшенко и Володей Кокашинским и судачили на тему перемен в руководстве страны. И Валя задумчиво так сказал:

- Ну, ладно, для Хрущева удалось найти красивое слово – волюнтарист. А когда будут Брежнева снимать, что скажут? Единственно, что приходит в голову, – выдающийся б…дун.

Наш разговор проходил, можно сказать, в заповедном месте, в отделе пропаганды, руководимом Валентином Васильевичем Чикиным, главным в конторе хранителем и неутомимым распространителем идей В.И. Ленина. Однако надо сказать, что в те дни и эта деятельность была укоризной властям: дескать, нельзя искажать прекрасные идеалы нашего великого учителя, как это делаете вы.

Надо ли говорить, что «Комсомолка» стала притягательным центром для разбуженных «оттепелью» молодых журналистов-шестидесятников.

Вновь вступавшие на Шестой этаж знали: их уменья в ремесле будут непременно признаны по достоинству, но все же самой ценимой профессиональной чертой почиталось чутье к истинной правде. Ее, всегда бывшей дефицитом в советской прессе, сплошь и рядом приходилось извлекать из-под идеологического, пропагандистского хлама как в головах уважаемых сограждан, так и в собственной голове. И благословенны были мы, те, кто легко и радостно предавался разлитой в атмосфере редакции раскованности мысли. Этот микроклимат сложился до нас, раньше, нам только надо было не сглазить его. Привлекавшее души читателей дыхание истины никогда не проявилось бы в строках газеты, не будь его в полемиках Голубого зала, коридора и закутков кабинетов, в стенограммах летучек, во внутреннем бюллетене «Собкор за работой», в праздничных капустниках, в стихийных минутных «междусобойчиках», короче – во всем бытовании на Шестом этаже.

Была ли в «нашей» «Комсомолке» тупая официальщина? Да, конечно, была. Газета же входила в СМИП (средства массовой информации и пропаганды). И всегда была открыта возможность стать «подручным партии» - таковыми числили журналистов тогдашние хозяева страны. Но тут уж, как говорится, каждый выбирал для себя: Шестой этаж тогда давал реальную возможность, работая в газете, не быть «подручным».

Хочу рассказать историю одного прихода в нашу редакцию. Не знаю, насколько она типична, но уж точно характерна для «Комсомолки» нашего времени. А главное (при моей неизменной склонности опираться в воспоминаниях на какие-нибудь бумажные свидетельства), складывается из двух натуральных писем, тем более убедительных, что носят исключительно личный характер.

 

В самом начале 60-х мы с моей будущей женой Галей приехали в Ростов-на-Дону. И там познакомились с молодым стажером областной газеты «Комсомолец» Валерием Борщевым. Ныне Википедия, представляя его, пишет: «советский диссидент и российский политик, правозащитник и журналист». Тогда быстро выяснилось, что мы с ним – «одной крови». А Галя с Валерием стали друзьями. Дальше наши пути разошлись. Валерий уехал учиться в МГУ, а нас судьба переместила в Волгоград.  Вот там-то Галя и получила письма, о которых я уже упомянул.

«Ну, вот, Галка, как мне повезло.

Пять лет назад в редакции «Комсомольца» я поставил два букетика на столах двух зав. отделами. А после уборщица гадала, кого новый литсотрудник любит больше – Егорову или Режабек, ища подтверждение в количестве цветов. И я страшно рад, что у меня есть возможность снова поставить в этот день (помнится, речь идет в 8 марта. – А.Щ.) цветы на твой стол, правда, несколько своеобразным путем.

Ты, наверно, не сознаешь, сколь многим я тебе обязан. Мне давно хотелось об этом тебе сказать, да так все не удавалось и, пожалуй, в полной мере не удастся. Я не знаю, оказывал ли кто-либо на меня большее влияние, по крайней мере в работе, в журналистике. Ты первый и пока единственный человек, который доказал, что, работая в редакции, можно оставаться порядочным, честным добрым человеком. Твое влияние на меня тем более важно, что до тебя моим журналистским воспитанием занимался М. Сама понимаешь, какой результат оно могло дать.

Нет, я, конечно, пришел бы к тому же, но кто знает как, и сколько бы мерзостей я совершил в пути. Я относился и отношусь к тебе буквально благоговейно. Особенно часто я вспоминаю тебя сейчас, когда творится ужасная неразбериха. Многие, потеряв ориентацию, бросаются то в безудержный национализм, то, в желании обрести почву под ногами, поддерживают реакционное, то уходят в самый безнадежный скепсис, где-то граничащий с цинизмом. Дело Синявского для многих было лакмусовой бумажкой. Я тебе когда-нибудь расскажу подробнее об этом: и о демонстрации, и о собраниях, и об арестах в общежитии. Быть может, удастся достать произведения самого Синявского. Статьи о нем из французских газет по крайней мере есть. И как попаду в ваш город, а думаю попасть туда поскорее, привезу вам их.

Сила инерции велика. И многие ранее порядочные люди совершали подлости, преступления. Это было действительно повторение 37 года. Трудно было устоять. Я, кажется, устоял, и в этом обязан прежде всего тебе.

Ну вот, такое расплывчатое и слегка сентиментальное поздравление. Его передает тебе Валера Тальвик, сотрудник «Орловского комсомольца», где я прохожу преддипломную практику и по всей вероятности останусь работать.

Ну, вот и все. Черкани что-нибудь. Привет Сашке.

Валерий».

 

«Не удалось мне, Галка, вырваться в Волгоград к 10 мая, а так хотелось. Но вот теперь мой очень хороший друг, работающий в «Водном транспорте», едет к вам в командировку, и я использую этот случай. Передаю через него последние выступления на суде Синявского и Даниэля, письмо протеста искусствоведа Голомштока. Об этом процессе нужно было бы много рассказать. Но ты, наверно, многое уже знаешь. И то, что 42 писателя, и Паустовский лично, направили на адрес съезда письмо-протест против суда, и то, что почти все западные компартии тоже заявили протест, и Луи Арагон сказал, что после этого процесса он отрекается от всего, что говорил хорошего о СССР. Эти факты уже общеизвестны. Атмосфера здесь была ужасная, цель процесса – подготовка почвы для реабилитации культа. У нас выступал член идеологической комиссии ЦК (до съезда) и сказал, что теперь вернулись к оценке деятельности Сталина 1956 г., а не 22-го съезда.

Здесь в пику организовывалась 5 марта демонстрация в память жертв культа личности. Но ее предотвратили, арестовав многих студентов и писателей, в частности, Аксенова. Было письмо Ромма, Твардовского, Плисецкой, Улановой, Капицы, Тамма в адрес съезда против реабилитации Сталина. Все это и спасло нас.

Теперь немного о себе. Как ты знаешь, я проходил преддипломную практику в Орле. Там редактор – явление уникальное, предельно порядочен, честен, очевидно, его скоро уберут, но пока он делает порой невозможное. Я провел социологический опрос и на основе его написал несколько статей. За них редактор был вызван на бюро обкома партии, и к тому же обком решил написать в университет письмо, чтобы мой диплом не был принят, потому как он анти… и т. п. Если бы оно было написано, то могло произойти все что угодно. Но мой научный руководитель пошел в «Комсомольскую правду», рассказал там обо всем Грушину из «Института общественного мнения» и Панкину. Те прочитали статьи, они им понравились, и «Комсомолка» 21 апреля выступила и похвалила эти статьи. Обком заткнулся, но злобу таит по-прежнему. Так что я не знаю, как буду работать в Орле.

Рассказываю схематично, на самом деле это была целая эпопея. Меня сейчас могут взять в «Комсомолку», Грушин об этом говорит уверенно, но с условием, если я раздобуду прописку. Не знаю, чем это кончится, шансы есть, но очень малые. <…>

Страшно соскучился по вас, хочется встретиться, выговориться. …Черкани что-нибудь, для меня очень важно, что ты думаешь о процессе…»

Проблема прописки была решена, и Валерий был принят в «Комсомольскую правду», сначала в «Институт общественного мнения», потом – в отдел комсомольской жизни.

 

Вообще-то мало кому в наших условиях удавалось избежать комсомола. Был в нем и я, причем не просто членом, а секретарем школьной комсомольской организации. Но уж с 1955 года жизнь – с университетом, с захватывающей дух атмосферой большого культурного города, с нетерпеливым освоением профессии – закрутилась с такой калейдоскопичностью, что уже было не до какого комсомола. Он, конечно, существовал как некая объективная реальность (взносы, собрания, хождения по улицам в «комсомольском патруле» и т. п.), но, слава богу, ничему не мешал. Когда в моей голове, на первом или втором курсе, зародилось некое мечтание о «Комсомольской правде», оно, убейте меня, ни в малюсенькой степени не было связано с ВЛКСМ. Два случая породили его – вывешенный на доске объявлений очерк Аркадия Сахнина «Эхо войны» и встреча на факультете с молодым корреспондентом Василием Песковым.

…Несколько лет службы в областных молодежных газетах – чистый драйв и отрада. И в рабочих взаимоотношениях, и в набирании профнавыков. Но сущность, содержимое нашей деятельности… Их осознание приходит позднее. Иногда много позднее.

 

В апреле 1991 года, за четыре с лишним месяца до знаменитого путча, ростовская газета «Комсомолец» праздновала свое семидесятилетие. В юбилейном номере была напечатана заметка Галины Щербаковой, моей жены (в Ростове ее знали как Галину Режабек). Вот эта заметка.

«Получив задание поприветствовать вас в день 70-летия (о боже! в таком-то возрасте и до сих пор «Комсомолец»!), я достала фотографии тридцатилетней давности, на которых мое поколение восторженно-открытыми глотками отмечало сорокалетие нашей общей любимой газеты. Оставим в стороне ностальгическое «как молоды мы были», это дело, как выясняется, проходящее и даже без следа. А вот открытые глотки да­вайте вычленим и оставим для анализа и для истории.

Что мы тогда орали? Даю на отсечение голову, что это была песня: «Забота у нас простая, забота наша такая: жила бы страна род­ная, и нету других забот»...

Заметили? В коротенькой строчке три раза — забота. И ни один редактор на такую тавтологию поэту не указал, потому что рука не поднялась бы. Просто мы все тогда лопались от забо­ты о Родине. Ну, распирало нас от нее. Ходили и заботи­лись, дышали и заботились, и не было, значит, других забот.

А ведь под боком, между прочим, зрела (или уже свершилась) новочеркасская трагедия, да и вообще много чего было. Очереди за хле­бом, например. Я задаю се­бе вопрос: «Где я тогда была?» Там... Близко... В очереди... Где мои записи тех лет? Их нет... И не было... Но сегодняшние воспоминания о том времени, увы, не мои. И не моих товарищей. Я буду последней, кто бросит камень за это в се­бя и своих друзей, но осо­знать сейчас, сегодня мы должны себя - тех. Что было с нами. Ведь мы считали себя хорошими, честными. Да и были, наверное, такими. Но главным в нас было дру­гое — мы были образцовыми служителями Химеры. А Химера тем и отличается от жизни и реальности, что она каждую секунду совер-­шает подмену.

Мы жили в искаженном мире, принимая его — фальшивый — с искренней любо­вью. Иначе разве могли бы мы быть главными певца­ми этого оборотного мира. Мы звали на «химию», зва­ли на БАМ, звали на вели­кие стройки. Сколько у нас было для этого ярчайших слов. И будто не знали про 56-й в Венгрии, будто не учился в нашем университете великий Солженицын, будто не было вокруг несчастий и горя. Мы служи­ли только козлиной морде Химеры. Козлиной, козлиной, хотя она и притворялись львиной.

Хорошо помню, как бой­кая дамочка из ЦК ВЛКСМ, эдакая Светланочка Горячева тех времен, стыдила мой маленький клуб юных жур­налистов. Знаете за что? За нашу искреннюю скорбь по поводу смерти Джона Кен­неди. Она призывала нас ликовать, ибо смерть импе­риалиста — это всегда праздник для коммуниста. И мои девочки, стыдясь своих нормальных, человеческих чувств, взращивали в себе нечто совсем противополож­ное. Хотя как сказать о всех? Кто взращивал, а кто и нет. Но все равно, даже самые умные из нас были слепы, глухи, глупы и уже потому виноваты. Вот поче­му не могу на себя смотреть оруще-молодую. Потому что мне стыдно перед детьми и уже перед внуками за то, что радостно участвовала в диком мероприятии под названием «строительство социализма в отдельно взя­той стране».

Поэтому вам, поющим ваши песни на вашей праздничной «тусовке», я желаю одного: быть свободными от любых идеологических хи­мер, быть правдивыми до мозга костей в деле, кото­рое выбрали. И понять - нет ничего на свете дороже счастья и благополучия од­ного, взятого в отдельности, человека, он же — обыва­тель. Оставьте его свободным от химер, не мешайте ему жить по его простым, человеческим законам. И, ради Бога, не берите в го­лову заботу о всем человечестве. Оно этого не хочет. Оно устало, оно боится на­шей заботы. От нее хлеб почему-то не родит. Я очень хочу верить — вы лучше нас. Иначе — никакого оправдания.

Ваша Галина ЩЕРБАКОВА

(в ростовском просторе­чии Режабек).

P.S. Я и смолоду не давала себя править, а уж теперь... Так что я без обиды, если это у вас «несъедобно». Ведь, как выясняется, из одного и того же «Комсомольца» вырастают и сотрудники «Огонька» и сотрудники «Советской России». Поступайтесь принципами, ребята, поступайтесь. Другого пути человеческого развития, пути стать лучше нету. А нам остро это необходимо — стать лучше. Назад, родные мои, назад — в человеческий цивилизованный мир. На этом пути я с вами...

Г. Щ.».

Мы с Галей вместе в шестидесятые работали в этом «Комсомольце», и, конечно, я был готов подписаться под каждым словом ее заметки.

Постскриптум к поздравлению газете пронизан атмосферой противостояния тех дней. Три года назад по стране разлетелось «письмо» ленинградской коммунистки Нины Андреевой, напечатанное в газете «Советская Россия» под заголовком «Не могу поступаться принципами». Это был откровенный  и яркий призыв повернуть колесо рулевое не на какие-то двадцать румбов вбок, а на сто восемьдесят градусов, но не для того, чтобы вернуться в «человеческий цивилизованный мир», а, напротив, - к Сталину и Ленину. К «козлиной морде Химеры», выразительной частью которой, конечно, был и ВЛКСМ.

 

И вот она, «Комсомолка»! Я назначен собкором по Волгоградской и Астраханской областям.  В день приезда в Волгоград я представился секретарю обкома партии по идеологии и пропаганде. Тот пожелал мне успешной работы. А на другой день меня разыскали и сообщили, что первый секретарь обкома Леонид Михайлович Школьников не желает меня видеть на подвластной ему земле. Молодым читателям скажу: первый секретарь – не менее властная фигура, чем нынешний губернатор, а в чем-то и гораздо более.  Его натуру возмутило то, что, прежде чем прислать собкора, к нему не прибыл на поклон какой-нибудь ответственный работник редакции. «Как, - передавали мне его слова, - из «Правды» приезжают замы главного, из «Советской России» сам главный, а какая-то «Комсомольская правда» хамит». Я стал названивать  в редакцию, но там никто к этому не хотел отнестись серьезно. «Старик, - говорил зав. собкоровской сетью Серега Иларионов, - у тебя квартира, она же корреспондентский пункт, есть? Есть. Решение редколлегии о назначении есть? Есть. Ну и начинай работать. Завтра же сходи к комсомольскому руководству, пусть тебе прикрепят персональную машину». А ответственный секретарь Ким Костенко вообще сказал: «У нас таких начальников обкомов по стране знаешь сколько? А «Комсомолка» одна. Не приставай с этими глупостями».

 

И на этом я заканчиваю свои затянувшиеся воспоминания.

«Комсомолка» - одна! Я это знал, когда благосклонная судьба свела меня с ней посреди любимых шестидесятых годов. Таковой она была уже без меня, когда ее тираж достиг фантастических двадцати двух с лишним миллионов! Поистине народная газета. Такая она и сейчас.

Ныне по многим причинам бессмысленно судить о чем-либо по цифрам, приводимым в выходных данных издания. Другое дело – счетчики посетителей и просмотров сайтов СМИ. В течение нескольких дней, что я неторопливо пишу эту заметку, я заглядывал в статистику «КП», в раздел «Новости и СМИ». И неизменно находил «Комсомолку» в одной из первых трех строк рейтинга. Она незыблемо опережает (часто очень заметно) любые известные нам газеты. Восемь миллионов (!) посещений в сутки. 48 миллионов «уникальных посетителей» за месяц! Особенно поражает мое воображение графа «За последние 15 минут было…». В момент, когда я пишу эту фразу, там высветилась цифра – 53218 посетителей. Это пока я сочинял два абзаца…

Да, действительно, народная газета. Я разделяю мнения многих, недовольных ее политическим содержанием, тем более что это чаще всего близкие мне люди. Но ведь невозможно не согласиться с тем, что народная газета обнаруживает настрой народа (а не мой).  А настрой этот всегда очень шаткий и склонен туда-сюда меняться. Это хорошо знают те мои коллеги, которые рулили, или пытались это делать, газетами или журналами в девяностые годы.

Мне после «Комсомолки» довелось служить и в «Огоньке», в том числе и в «звездные» его годы, и в «Литературной газете», и в «Журналисте», у которого был стабильный тираж в 120 тысяч экземпляров. Где они нынче?.. И что будет дальше с этими некогда славными именами российской периодики?

А вот «Комсомольская правда» была, есть и, мне кажется, будет. «Не вечны времена монархий и царей, но вечны имена Наташа и Андрей». Путинщина кончится, как кончились брежневщина и сталинщина. И новое поколение «Комсомолки» скажет спасибо тем, кто просто сохранил дорогой нам бренд.

 

А написал я это ради вопроса: зачем вообще «Комсомольской правде» соотносить себя с комсомольским значком и всем, что связано с ним. Стоит ли так мелочиться?


13 июня 2018 г.

                                                                                                                                                                                    



Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Даты
 Нравы

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: