№31
    
 
 

 

 

  

   










Яндекс цитирования







       

 

Александр ЩЕРБАКОВ

 

ШЕЛОПУТ И ПРОЧЕЕ

Продолжение. См. НАЧАЛО

Четвертая глава

I

Мое писание – моя психотерапия. День за компьютером – и моя вечерняя личность, хоть и часто измочаленная усталостью, оборачивается простосердечием, вниманием к окружающим и даже улыбчивостью… И какой же я противный, бука, после времени безделья, полный соображениями о проблематичной будущности этой рукописи, о неуклонном приближении квартирной уборки и предстоящей сдачи крови на анализ, о потаенной истеричности Путина и моральном убожестве его «фанатов», о невозможности избавиться от любезных предложений починить оконные и балконные переплеты (задаром) и стращающих оповещений - немедля установить водные счетчики (за деньги). Перечислять можно до бесконечности. Праздные мысли загоняют меня в какой-то угол, в душевную сумеречность, и мне жаль людей, вынужденных общаться со мной, таким недружелюбным и неблагородным.

Может быть, в этом состоянии меня посетило открытие относительно своей жизни, которое, как не странно, показалось неглупым. Речь - о счастье, ради которого, по возвышенной мысли закоренелого гуманиста, некий демиург как раз и создал человека. Как птицу для полета.

Так вот, как говорится в популярном анекдоте, я видел этого человека. Потому что сам и был им - в городе Ростове-на-Дону в 1963-1965 году.

Что такое счастье? Загляните в Интернет, и найдете десятки определений. В подобных безнадежных случаях я часто обращаюсь к… словарю Даля и почти всегда нахожу в нем наиболее точные, а, главное, подходящие лично мне разъяснения. Так вот: «Благоденствие, благополучие, земное блаженство, желанная насущная жизнь, без горя, смут, тревоги; покой и довольство; вообще, все желанное, все то, что покоит и доволит человека, по убеждениям, вкусам и привычкам его». Все, все это у меня как раз было!

Представьте. Человеку 25 лет. Три с половиной года из них – отлавливание во времени и пространстве «птицы счастья завтрашнего дня», женщины, без которой он не мыслит жизни. И он ее получил. Однако благополучие зависело еще от одной души – маленького сына Галины. И тут удача: между мальчишкой и его новым отцом сложилась настоящая человеческая любовь. Что еще желать?

Крышу над головой! Вы будете смеяться, но через девять месяцев после свадьбы новой ячейке общества дали (именно дали – такое бывало при советской власти в оттепельное время, в пору массового строительства «хрущоб») двухкомнатную квартиру.

В «перечне Даля» есть еще и такое условие: довольство по убеждениям. Я склонен подразумевать под этим в первую очередь профессиональную состоятельность.

Примерно в четырнадцать лет мне приснился сон. В каком-то пространстве некие люди над чем-то трудятся и нервничают: «что-то идет не так». Я при этом присутствую в каком-то сладком предвкушении обладания того, что этим людям необходимо. Нужно только отыскать в ящике (письменного стола?), заполненного бумагами, листочек, на котором как раз и обозначено… это. Бумаг много, они большие, с какими-то приколотыми разлохмаченными добавлениями и приписками, а нужная мне цидулка махонькая, могла прилепиться к чему-то. Я уже тоже волнуюсь: вдруг ее вообще нет? Или она в другом месте?.. И вот счастье – она передо мной! Далее – ЗТМ, затемнение. И апофеоз – ГАЗЕТА! Только что выпущенная. Вот, оказалось, что здесь делали! И необыкновенная радость всех присутствующих.

Редакция! Таким образом, видимо, и обозначили место, в котором суждено было провести безмерную часть моей жизни. И с того сновидения в моем миропонимании сложился образ истинного журналиста. Нет, это не звезда публицистики, не гениальный интервьюер или репортер. А особи, созидающие весь номер издания, воспринимающие его выход к людям как главную радость, и в тот же момент, ненасытные, уже погружающиеся в наворот следующего выпуска газеты или журнала, и так до конца жизни. В их глазах любимцы читающей публики – просто начинка пекущихся в редакционной кухне пирогов. По-научному – поставщики контента, и только. Делать газету! – их необоримая страсть.

При этом нутряном зове и сейчас, как полсотни лет назад, в голове крутится последняя строчка знаменитого пушкинского стихотворения: «Вот счастье! вот права…» Однако кто ж мог это знать про меня в те приснопамятные шестидесятые?.. Тем удивительней, на грани чуда, прозвучал телефонный звонок мне, заведующему отделом писем Ростовского радио и телевидения:

- Приходите ко мне завтра. Я хочу, чтобы вы стали ответственным секретарем нашей газеты.

Так стал воплощаться в реальности давний отроческий сон. Ответсекретарь в нормально действующей редакции как раз и есть практический ваятель, нет, скорее, прораб каждого конкретного выпуска печатного издания. Я тотчас согласился с предложением. Ведь в душе сохранился отсвет блаженного сновидения, где я обнаружил таившееся то ли во мне, то ли вне меня некое ценное ведение, относящееся именно к соданию газеты… Не легкомыслие ли это – полагаться в таких решениях на безответственный сон? Бесспорно, да. Но я не очень-то осознавал риск этого шага.

В 1962 году  в ростовскую областную молодежную газету «Комсомолец» был назначен новый редактор. Первое, что ему пришлось сделать, – уволить ответственного секретаря, погрязшего в непростительном пьянстве. Я и занял его место. Редактор до того был обкомовский службист и не имел отношения к газетному делу.  Заместитель редактора, не без оснований надеявшийся занять главный в конторе пост, сразу, сославшись на нездоровье, ушел в отпуск. И я по воле судеб оказался практически во главе и редакторской, и выпускающей команд. Надо ли говорить, что мне пришлось дневать и ночевать в секретариате. Слава богу, газета выходила лишь три раза в неделю…

Однако речь сейчас не о трудностях становления, а о счастье. Продравшись попервоначалу через чащобу сложностей и каверз, я в итоге вышел из них «спецом» едва ли не по всем журналистским рукомеслам. Ощущать себя таковым, признаюсь, было приятно.

И - еще одна эпохальная грань моего ростовского счастья. У нас с Галей родилась дочь. Нам было в пору возблагодарить Бога: он был милостивым.

Хочу откреститься от заезженной «мудрости» на счет того, что я был просто моложе, потому и трава была зеленее, и мороженое слаще, и девушки красивше и высокоморальней. Есть свидетельства, запечатленные задолго до этих моих нынешних утверждений. Вот воспоминания нашего сына Сашки:

«…Представь Ростов в те времена. Этот южный, во все времена вольнолюбивый казачий город. А в стране еще Хрущев, чувствуется запах свободы, все верят в прекрасное будущее, и даже космос кажется уже покоренным… Я, хотя и был мальчишкой, помню это время. Я его успел почувствовать.

… А пока я еще не школьник, а детсадовский ребенок, родители которого работают в газете «Комсомолец» вместе с командой таких же, как они, молодых, максимум чуть за тридцать, коллег-журналистов. Веселых, ироничных, ставящих под сомнения все авторитеты. И все-таки идеалистов, верящих, что до настоящих свободы, равенства и братства рукой подать. Как же мне с ними было здорово. Это была удивительная жизнь.

… Родители вполне преуспевали в своей журналистской карьере, а к сдаче готовился дом, в который должны были въехать сотрудники редакции, и они в том числе… Не бог весть что, но по тем временам дворец.

…Они, по-видимому, подсознательно не только видели во мне ребенка, но, что важнее, относились и как к товарищу… Я был их сообщником».

А вот из письма Гали ко мне, уехавшему по служебным делам в Москву:

«Ты не будешь отрицать, что в Ростове мы были счастливы, что нам, идиотам, подфартило даже квартиру получить возле той самой рощи. (Там было место наших свиданий, а Галя моментально «обритуаливала» такие заветные объекты. «В рощу легкою стопою ты приди, друг мой» - всплывает строка «Серенады» Шуберта-Огарева.) Это была моя первая квартира. Наша квартира, где родилась Катька. Это я тебе говорила, на что ты мне вполне по-мужски ответствовал: нельзя же держаться за квартиру. Наверно, нельзя. …В общем я к этому привыкнуть не могу. Как хочешь. 24 часа в сутки я думаю о Ростове».

(Из моей книги «Шелопут и Королева»).

Можно обнаружить даже косвенные свидетельства одобрения нашей тогдашней жизни новорожденной Катькой:

«На диване, он же кровать, поперек него лежала наша дочь, крутя вправо-влево голову, оглядывая свой первый дом, и улыбалась. Как будто знала, что к ее появлению здесь перекрасили стены в золотисто-янтарный цвет. Казалось, она чувствовала себя царицей этого мира».

(Оттуда же.)

«Я стою…я смотрю. Всем хорошо! Все спокойны. Значит, и я спокоен тоже!» Красивые слова Тимура из «Тимура и его команды». Но они не про меня. Всем, включая меня, было хорошо. Однако спокоен я не был. Почему? Об этом сейчас и размышляю. Да, может быть, человек и создан для счастья. Но… и еще и для чего-то другого. Я не философ и не должен отыскивать всеобщие истины. Однако у меня есть для примера один доподлинно достоверный экземпляр индивида: это я.

 

Почему я тогда жил в ожидании? В ожидании чего?.. Еще большего счастья? Это глупость. Счастье бывает только полным – или его просто нет. Поэтому оно и редкость. И это ожидание… чего-то мало-помалу, но неизменно нарастало. К моменту, когда посреди рабочего дня раздался непредвиденный телефонный звонок, мне впору было ворчливо спросить (кого только?):

- А что ж так долго-то?!

Это было приглашение в «Комсомольскую правду» - собкором по Нижнему Поволжью. И груз ожидания испарился. Мы с вами, дорогой читатель, без труда определим тяготившую до того сущность: честолюбие. Сам же я тогда это не осознавал. Но дал согласие на предлагаемый судьбой вариант. Простой вывод из этого: в данном случае честолюбие оказалась как минимум не менее весомым, чем счастье.

…Больше я уже не был счастливым. Не в том смысле, что жизнь плохая – она как раз была хорошая. Но ведь не зря мною замечено, что счастье бывает только полным. Этой полноты никогда уже не случалось: то одного не хватает, то другого, то третьего… Я не рисуюсь. Вот вам подтверждения все тех же моих верных свидетелей.

Воспоминания нашего Сашки.

«Первые лет шесть-семь нашей жизни в Москве в отличие от прежних были довольно безрадостными. Мама с головой ушла в литературу, хотя написанные ею романы, рассказы и пьесы не печатались и не приносили в дом ни копейки денег, а батюшка делал, что мог, чтобы мы хоть как-то существовали. …Этот же плохой период нашей жизни ознаменовался изменением характера и поведения наших, несмотря ни на какие трудности, частых гостей, т. е. когда-то молодых журналистов, которых когда-то мальчишкой знал и я, но уже, как и наши родители, куда более степенных и заматеревших. А они большей частью делились на две категории: на тех из прежней жизни, которые остались в Ростове или Волгограде, и делали карьеру там, и тех, которые тоже перебрались в Москву. Первые, как правило, были давно и хорошо устроены и стали местными начальниками большего или меньшего масштаба. Они с иронией и снисхождением смотрели на наш убогий быт… Вторые, приехавшие в Москву кто раньше, кто позже нас, были вроде бы и ближе нам по духу, но, с другой стороны, постепенно становились все более чужими. Они ведь тоже успели остепениться и заматереть».

А вот ощущения Галины.

«Я вспоминаю провинцию очень хорошо и, более того, до сих пор себя воспринимаю как человека в глубокой провинции. …Когда я сюда переезжала, я очень рвалась, как всегда рвется интеллигент из провинции в Москву, и верила, что когда приеду в Москву, начнется новая жизнь. А началась мука, началось страдание, которое в глубине души и осталось».

(Из телеинтервью 1992 года).

Москва – чужбина. Вот что читается в свидетельствах моих родных людей. А для меня она была безусловно и безоговорочно желанной. Может быть, тут сыграла роль инерция вырвавшегося из глухомани, как пробка из бутылки с газировкой, мальчишки, оторопевшего от безграничности всего и захотевшего дойти до горизонта. Такое устремление, наверное, способно подмять под себя приземленные понятия счастья: оно динамично и всякий раз предвещающе…

 

И тут мой интерес запоздало (мягко сказано!) переключается с собственной персоны на Галину - в заданных ей тогда, в Ростове, обстоятельствах. Одобряла ли она мои действия? Если быть точным, она им не препятствовала. А ведь могла. Я был на привязи самой своей большой, неиссякающей любви, а также - притягательности первого семейного дома, в противовес прежним восьми годам обитания в общежитиях… И, главное, в нем было новое дорогое мне существо – дочь. Да мало ли еще у нее могло быть аргументов! Она ими - ни словом, ни полусловом - не воспользовалась. «Санечка, поступай как знаешь». Процитированное выше ее письмо о круглосуточной тоске по Ростову, порожденное минутами душевной слабости, появилось позднее, когда все было решено необратимо.

Моя единственная и удивительная, она понимала мое честолюбие – яснее меня самого. И поставила свою судьбу, как какая-нибудь лейтенантская жена, в зависимость от службы и карьеры мужа. С одной разницей: ее муж был не подневольный служака, а вполне свободный человек, обязанный нести ответственность за выбор. Может быть, она при этом вспоминала, как каких-нибудь пять лет назад я понял ее неодолимое стремление возвратиться в город юности Ростов и вслед за ней устремился в неизвестность, оставляя без внимания счастливо складывавшееся на Урале профессиональное продвижение. Но, впрочем, разве можно сопоставлять ту призрачную потерю с образовавшимся в Ростове реальным счастьем?

Можно, если сравнивать не измеряемые величины, а движения душ. Они в моем понимании на 99 процентов определяют все свойства любви – а не религиозные, культурные, материальные, идеологические и прочие переменчивые ценности. Чувствование друг друга – со словами или без слов, не имеет значения. И точно так же через пять лет мы обошлись без разговоров о перемене судьбы Гали - с журналистской на писательскую. Мне и без них было ведомо: это нам необходимо. Я сказал: «Завтра ни в какую редакцию ты больше не пойдешь…» Обсуждений не было.

Вот так же поступала Галина в 1965 году при перемене нашей общей участи.

 

Так почему же при всяком упоминании Ростова – что в разговоре, что в радио или телевизоре – сердце делает секундный сбой? Оно знает: там было счастье. Да, есть понятия более властные. Но оно, даже если было недолгим (а, может быть, дольше и не надо?), остается навсегда.

Недавно, осенью 2016-го, по телеканалу «Культура» показывали интервью с любимой актрисой Еленой Соловей. Та, исходя из своего личного жизненного опыта, сказала: «Оборачиваться назад нельзя». И повторила это дважды. Я не согласен с ней. Я готов оборачиваться. Увы, это не всегда получается. Порой слишком сильны и нахальны сигналы из других, более близких времен. Тогда я готов повторить слова Максимилиана Волошина:

Обманите меня, но совсем, навсегда,

Чтоб не думать зачем, чтоб не помнить когда,

Чтоб поверить обману свободно, без дум,

Чтоб за кем-то идти в темноте наобум.

 

И не знать, кто пришел, кто глаза завязал,

Кто ведет лабиринтом неведомых зал,

Чьё дыханье горит у меня на щеке,

Кто сжимает мне руку так крепко в руке.

 

А очнувшись увидеть лишь ночь и туман,

Обманите и сами поверьте в обман.

Обманите меня, но совсем, навсегда,

Чтоб не думать зачем и не помнить когда.

 

Карточный домик счастья неколебим только там – в прошлом.

 

II

Саша! Не удивляйся. У Л. после запоя белая горячка. Тихое помешательство. То на улицу рвался  ночью – ему в окно постучали и там ждет человек на коне. То кидался к окнам – нас замуровали. Позавчера вызывала психиатрическую скорую. Хотели положить в больницу, но обошлось уколом. Вроде было улучшение, а теперь опять...  Подожду до утра, если лучше не станет – буду звонить опять.

 

Я понял. Жалко-жалко. Держи меня в курсе.

 

Саша! Вчера положили Леву (имя изменено. - А.Щ.) в псих. больницу Алексеева (быв. Кащенко). Только приехала от него. Позже напишу, как дела.

 

Не нужна ли какая-нибудь помощь?

 

Спасибо. Думаю, с месяц полежит. Сегодня была. Выглядит хорошо, голос звонкий, глаза блестят. Но несет...

- Мы должны 700 долл. За то, что стреляли из пушки по Арбату. Поликлинику разрушили...

- Ты внизу живешь, я тебя вижу иногда... (Это реминисценция Левиных видений – ему порой кажется: он на том свете. – А.Щ.)

И все в таком духе. Но с веселым видом. Домой не просится. Это, видимо, из-за лекарств. В понедельник буду с врачом говорить.

 

Лева дома. Все более-менее.

 

От Левы:

Саша!  Я закончил предисловие к своей предполагаемой книге. Дает ли это предисловие хотя бы малейшее представление о предстоящей гигантской работе? Ответь, как на духу. Твой Лев.

 

Первое из приведенных здесь сообщений написано во время моего телефонного разговора с самим «героем» этих эпистол: его жена знает, что мой стационарный аппарат стоит рядом с компьютерным дисплеем, и я, скорей всего, беседую с Левой, не отрывая глаз от экрана. Однако она могла бы и не уточнять обстоятельств. Даже если бы я поверил в совершенно невообразимые ситуации, в которых, по его словам, находился мой взволнованный друг, я без труда понял его состояние по неудержимому напору речи и сверхубедительным ее интонациям. Так сказать, не в первой.

И я начинаю, может быть, самую трудную главу моего сочинения.

 Сразу отступление. О чем? Допустим, о законе парных случаев. Это, как я выяснил из спецлитературы, - проявление синхронистичных взаимосвязей психоидной природы при участии наблюдателя. Расшифруем: если случилось некое редко повторяющееся событие, то оно обязательно произойдет еще раз: либо одновременно, либо вскоре. Полагаю, большинство читателей без труда вспомнят такие случаи. Я же здесь хочу вытащить на белый свет происшедшие при мне эпизоды, имеющие отношение к психическому нездоровью.

Я рассказывал в своих прежних публикациях о том, как в пору студенчества оказался невольным, единственным свидетелем тяжелых эпилептических припадков двух моих однокурсников. В мире страдает эпилепсией примерно один процент населения. Большая ли была вероятность встретить в группе из 25 человек двоих из этого процента? И чтобы обострения их недуга произошли на глазах одного и того же лица, меня?..

Когда я работал уже в Москве, редакционный приятель, живший неподалеку от нас, однажды поделился своим несчастьем: у его сына-подростка, ровесника нашего Сашки, определили шизофрению. И мы искали пути избавления от беды.

А одновременно с этим (парный случай!) происходило что-то непонятное с моей коллегой, сидевшей напротив меня в нашем общем кабинете. Она быстро заводилась почти по любому поводу, начинала неистово волноваться, у нее вспыхивало лицо и донельзя возвышался голос, его можно было услышать чуть ли не в любом конце обширного редакционного коридора. Так я узнал некоторые внешние признаки маниакально-депрессивного психоза.

И тут я рискую расширить закон парных случаев дополнением: они, стоит получше приглядеться, не просто парные, а, если можно так выразиться, троичные, о то и вовсе множественные. Другими словами, если на тебя что-то однородное вдруг попрет, то уж не обессудь…

История с двумя эпилептическими припадками, случившимися меньше чем за год, посередине этого периода дополнилась первоначальным знанием творчества и личности Достоевского с его ныне всем известной хворью, которой он «одарил» князя Льва Николаевича Мышкина и некоторых иных своих персонажей. А уж психотические особы, и с маниакальным, и с депрессивным синдромом, появлялись в моей жизни с каким-то непостижимым постоянством. И я невольно приобрел навык распознавать их недуг.

Доходит до курьезов. Традиционно сидим с друзьями на моей уютной кухне, смакуем приготовленную женой одного из них воскресную трапезу под негромкий звуковой фон какой-то радиопередачи. Я говорю: «Помяните мое слово, женщина, которая сейчас вещает, на следующей неделе уйдет в отпуск». И действительно, через день или два в некой интерактивной программе слышим ответ слушателю: «А на счет вашей любимой ведущей не волнуйтесь: она просто в небольшом отпуске».

Лично я и не волновался, хотя еще намедни раскусил и по вдруг возникавшему неудержимому смеху, и одновременно по какому-то обидчивому тону разговора радиодамы, что она в состоянии особого психического напряжения. А та моя давнишняя редакционная коллега после лечения в больнице в одном доверительном разговоре рассказала мне, как эскулапы научили ее жить без особых психотических аварий. Просто ей нужно было взять в привычку самой улавливать признаки готового разразиться срыва и немедля прийти к врачу. И тогда тот малыми усилиями и за считанные дни, если не часы, устаканит норовящий вырваться за пределы допустимого душевный раздрай.

Судя по всему, совет был дельным. Сослуживица моя из года в год непрерывно подымалась и по служебной, а главное, по общественной лестнице. Способствует этому, мне кажется, ее сверхотзывчивость на повседневные осложнения и людские невзгоды, которая, без сомнения, идет от психического строя очень незаурядной женщины.

А сын моего приятеля со своей шизофренией, пойдя по стопам отца в журналистику, вообще сделал головокружительную карьеру. Но, в отличие от очень многих карьеристов, скурвившихся «в наше непростое время» под прессом властей, живет абсолютно достойной профессиональной жизнью.

Боже меня упаси предполагать, что для успешной работы в нашем деле было бы неплохо подхватить шизофрению или какой-нибудь психоз. Но я хочу сказать, что в двадцатом столетии (пусть и прослывшем как «век-волкодав») с его уровнем научного познания и медицины эти и похожие на них недуги уже не были ниспосланными небом неотвратимыми проклятиями, а, можно сказать, - просто особыми условиями вариантов нормальной жизни. Как с диабетом, например.

 

Это отступление о парных случаях понадобилось мне, чтобы через шизофрению и маниакально-депрессивный психоз плавно и как можно безболезненней ввести в мой сказ тему алкоголиков.

Вот уж на кого мне везет, как говорится, «всю дорогу»! Сразу скажу: большинство из них – мои друзья или добрые приятели. Читая дальнейшее, можете делать корректировку на это обстоятельство.

Думаю, читатель догадался, что в данном случае я отношусь к алкоголизму тоже как к одному из способов бытия - однако чрезвычайно сложному, изломанному, трудному. Как для обладателя этого свойства, так и для его окружения.

Лишь небольшая часть из такого рода моих знакомцев поборола свою малопочтенную склонность. Знали бы вы, как я их уважаю! Независимо от того, симпатичны они мне или не очень.

…Валентин С. однажды обнаружил себя буквально под забором. И в тот же день узнал от жены, что больше у него нет семьи. Он записал ту дату и поклялся себе: больше в жизни никогда, ни капли, ни под каким видом. Совершенно новая, с нуля жизнь.

Он пришел в нашу редакцию в поисках работы, не скрывал свою предысторию и повторял одно: «Возьмите меня, не пожалеете». Главный редактор взял. И действительно не пожалел. Хороший был работник. Однако во мне вызывал не то чтобы отторжение, а желание обособиться от него. В первую очередь потому, что он обладал способностью не только узнавать, а еще и угадывать твои умонастроения, вкусы, пристрастия и старался… соответствовать (угождать?) им.

Вот ведь трансформация! То, что в обычном бытовании, а особенно в дружбе, ценится едва ли не выше всего, в производственных, профессиональных взаимоотношениях обращается в какую-то противоположность себе. Невольно думаешь: а на самом-то деле – что? Что за этой податливостью, готовностью к соглашению (которая кроется даже за якобы расхождениями – но уж больно мелкими, точнее - мелочными…)?

Мне кажется, в таких случаях это идет от предельной целеустремленности, внутренней потребности скорее наверстать потерянное, пропущенное, доказать самому себе и миру свою высокую самоценность, короче, бежать впереди себя самого. А это в конечном счете тоже несвобода. Уже не от алкоголя, а от его тени, фантома.

Он позвонил мне  через несколько лет, когда я работал в «Огоньке». До меня доходили слухи, что он устроился в штат помощников одного из высокопоставленных бонз страны Советов. Я сходу задал ничего не значащий дежурный вопрос типа: как живется на новом поприще.

- Ах, Александр Сергеевич, если бы вы мне позвонили спустя столько времени, то я бы первым делом спросил: а могу ли я в чем-то вам помочь?

Мне бы взять и отозваться: так чем вы мне можете помочь? Но я всегда был (да и сейчас тоже) силен «остроумием на лестнице», отсутствием находчивости. И поэтому ответил:

- Прошу прощения. Чем я могу вам помочь?

- Уже ничем. Но если бы раньше…

В России, правопреемнике СССР, он был уже в окружении одного из самых первых лиц государства. Предельная целеустремленность преобразовавшегося алкоголика сработала образцово. Как можно не уважать такого человека?

Но мне гораздо милее другой тип «завязавшего».

…У него дома всегда стоит большой пузырь преотличнейшего виски. Который можно увидеть на обеденном столе и через полгода, а то и через год. Все зависит от числа побывавших у него гостей и от их расположения к ароматному шотландскому (ирландскому, американскому) напитку. Он предложит вам его. Сам же обойдется капельной, аптечной дозой, добавленной в кофе. Или удивит не знающих его людей особым шиком пития: долгим перекатыванием во рту маленького глотка – как при полоскании содой заболевшего горла. «Попробуй, - посоветует он. – Этого вполне хватает для отличного состояния духа».

Нет, он не обнаруживал себя под забором. Просто однажды чуть не отдал богу душу от какого-то воспалительного заболевания печени. Щедро наделенному (как Ломоносовский «кузнечик дорогой») многими природными дарами жизнелюбу, ему, видимо, на весь оставшийся век хватило леденящего ощущения… глупого ухода.

Он не давал обетов, не начинал жизнь заново, продолжал существовать все в той же, однако несколько похуже - с исключением из нее любезного зелья… Но жить! При этом не ломая себя и не стараясь ничего вычеркивать – ни друзей, ни привычек (кроме одной) из прошлого, бывшего до того как… И, мне кажется, счастлив.

Но таких – раз-два и обчелся. Большинство же подверженных алкогольной зависимости людей ведут в чем-то однотипное существование, связанное, как у козы на привязи, с шаблоном привычной реакции нервных клеток на этиловый спирт, которой жаждет их плоть и кровь. В принципе она одна и та же что у подзаборного пьянчуги, что у английского лорда или лауреата Нобелевской премии.

Вот, к примеру, как раз лорд, бывший муж известной журналистки Маши Слоним. «Кто же знал, что, оказавшись в Англии, я выйду замуж за алкоголика? – вспоминает она. - Нужно было уехать из России, чтобы выйти замуж за алкоголика. Была проблема. Время от времени он считал, что он Иисус Христос. Это усугубляло ситуацию. Он был талантливым. Он любил русскую литературу. И в меня влюбился, потому что в тот момент читал «Войну и мир». Я ему представлялась Наташей. Я с ним прожила 11 интересных лет в его поместье. Тонкий, умный, красивый. Он ходил в бриджах, с бородкой. Невероятный. Умер, запив бутылкой коньяка какие-то таблетки».

Касаемо нобелевских лауреатов, вообще людей интеллектуального, творческого труда… Я заметил, в биографических материалах об известных людях выработался такой стыдливый словесный эвфемизм: «К сожалению, он не избежал распространенной в России болезни…» (Вариант: «Одно вредное российское пристрастие»).  Но эти выражения, поверьте мне, не более чем проявление посконной (она же кондовая) веры, что любезное отечество наше должно быть непременно во всем и всегда впереди.

Многие достойные люди, по-видимому, гордятся таким романтически-патриотическим «национальным» превосходством. «Водка — белая магия русского мужика; ее он решительно предпочитает черной магии — женскому полу. Дамский угодник, любовник перенимает черты иноземца, немца (чорт у Гоголя), француза, еврея. Мы же, русские, за бутылку очищенной отдадим любую красавицу (Стенька Разин)». Это написал умнейший русский мужик Андрей Синявский. Впрочем, может, это ирония?.. Слава богу, все такие мудрости, мягко говоря, не коррелируют с фактическим состоянием дел. Немцы, французы и многие другие любят пить (и статистика это подтверждает) ничуть не меньше нас, грешных. А воспетый в фольклоре дикий поступок Степана Тимофеевича Разина характеризует не русский национальный характер, а, как дано понять во всем известной песне, экстравагантные нравы донского казачества семнадцатого века. К двадцатому столетию они несколько видоизменились (Григорий Мелехов).

А если приглядеться, то великих, прославленных и просто знаменитых деятелей, отмеченных знаком вассала сеньору Дринку, ни в Европе, ни в Америке никак не меньше. Читая в разное время про них, я краем памяти примечал соответствующие обстоятельства. И мог бы подобрать немало биографий разных общепризнанно великих судеб, в которых, однако, просматривается алгоритм, продиктованный всем известной формулой C2H5OH.

Но не хочется.

Приведу лишь несколько штрихов жизни ныне мало кому известного Александра Павловича Чехова, старшего брата нашего любимого классика.

Он был незауряден. Учился в Московском университете на физико-математическом факультете. Закончил два его отделения.  Александру Павловичу довелось руководить первым литературным опытом младшего брата. Будучи студентом, начал печататься в юмористических журналах и мелких газетах; содействовал в то время Антону в публикации первых сочинений. С 1886 года сотрудничал в газете «Новое время» (его туда устроил Антон Павлович); редактировал журналы «Слепец», «Пожарный», «Вестник Российского общества покровительства животным». Был энциклопедически образованным человеком, знал шесть языков; писал рассказы, повести, очерки, публицистические статьи, репортажи, научно-популярные брошюры, мемуары.

Все, что будет далее рассказано о нем, взято из книги Дональда Рейфилда «Жизнь Антона Чехова». Не могу не сказать хоть несколько слов об этом замечательном и увлекательном труде. Впервые мне встретилась документальная работа, в которой стопроцентно осуществлен принцип: написано, как было на самом деле. Это очень трудная задача, потому что в каждой голове пишущего независимо от нее, головы, почти обязательно самопроизвольно возникает «концепция». Мне как читателю в 99 процентов случаев она неинтересна, а значит, раздражает. Существуют ли способы избавиться от нее? Не знаю. Но профессору Лондонского университета это удалось.

Рассказывая о семействе Чеховых, Рейфилд, имея в виду знаменитую максиму о выдавливании из себя раба, пишет: «Однако рабская кровь все еще текла в жилах братьев Чехо­вых. Александр был невольником «Нового времени», Ваня при­вязан к своему учительскому месту, Миша, кончавший универ­ситет, собирался надеть на себя хомут податного инспектора, Коля впал в полную зависимость от наркотиков и алкоголя. Свободу обрел, похоже, лишь Антон». Может быть, и справедлив попрек биографа в прикипании Александра к «Новому времени». Я же выписал из «Жизни Антона Чехова» цитаты, характеризующие старшего брата писателя именно как человека-алкоголика – и в положительных, и в негативных проявлениях.

 

Александр целиком и полностью отдал себя на милость Суво­рину. Тот взял его к себе редактором и репортером, а затем поды­скал ему еще одно редакторское место в журнале «Русское судоходство». Оттуда он вскоре был уволен, однако у Суворина он по­лучал достаточно, чтобы к Рождеству привезти из Тулы свою семью. В Петербурге Александр стал для Антона литературным агентом — собирал по редакциям его гонорары, а заодно и сплет­ни. Лелеял он также мечту пробиться в редакторы «Нового вре­мени». …Но у Суворина на этот счет были свои соображения, и Александр остался у него в поденщиках.

 

Из письма Антону.

«Ты пишешь, что ты одинок, говорить тебе не с кем, писать некому. <...> Глубоко тебе в этом сочувствую всем сердцем, всею душою, ибо и я не счастливее тебя. <...> Непонятно мне одно в твоем письме: плач о том, что ты слышишь и читаешь ложь и ложь, мелкую, но не­прерывную. Непонятно именно то, что она тебя оскорбляет и доводит до нравственной рвоты от пресыщения пошлостью. Ты — бесспорно умный и честный человек, неужели ты не про­зрел, что в наш век лжет всё <...> Поставь себе клизму мужества и стань выше (хотя бы на стуло) этих мелочей».

 

Шесть следующих фрагментов относятся к 1888 году: публикация повести Чехова «Степь»; болезнь и смерть Анны, жены Александра.

По словам Александра, «первым прочел Суворин и забыл вы­пить чашку чаю. При мне Анна Ивановна меняла ее три раза. Увлекся старичина». От брата узнал Антон и мнение Буренина: «Такие описания степи, как твое, он читал только у Гоголя и Толстого. Гроза, собиравшаяся, но не разразившаяся, — верх со­вершенства. Лица — кроме жидов — как живые. Но ты не умеешь еще писать повестей <...> твоя „Степь" есть начало или, вернее, пролог большой вещи, которую ты пишешь».

 

…Антон побывал и у брата Александра, удивившись тому, что  тот трезв, а дети умыты и накормлены.

 

28 мая 1888. «Сегодня в 4 ч. 15 м. дня Анна скончалась. …После похорон я немедленно отвезу к тетке в Москву детей, а сам приеду к тебе в Сумы. Тогда переговорим обо всем. А теперь пока — будь здоров! Поклоны. Твой А. Че­хов».

 

В чеховскую семью вернулась Наталья Гольден, старая пассия Антона… Об этом несколь­ко заносчиво Александр писал 24 октября Антону: «За ребятишками ходит Наталья Александровна Гольден в качестве бонны. Она живет у меня, заведывает хозяйством, хлопочет о ребятах и меня самого держит в струне. А если иногда и прорывается в конкубинат (внебрачное сожительство. – А.Щ.), так это — не твое дело».

Антон получил письмо и от самой Натальи…

Антон не ответил на эти откровения и ограничился лишь тем, что сообщил на латыни о смерти гончей Корбо, походя обозвав Александра ослом. Смерть старого пса на какой-то миг сблизила братьев больше, чем перешедшая из рук в руки Ната­лья Гольден. Александр признался в том, что утаивал часть Антоновых гонораров в «Новом времени». От имени своей соба­ки Гершки он откликнулся написанным на латыни соболезнованием.

 

Александр, приехав в Москву, оставил мало­летних сыновей на тетю Феничку. …Александр наконец появился на Луке (летняя дача Антона Чехова на Украине. - А.Щ.) и принялся пить и буянить. В летнем саду в Сумах он влез на сцену и вмешался в выступления фокусника и гипнотизера — публика смеялась, но Антону с дамами пришлось от стыда покинуть театр. Затем Александр попросил в письме руки Елены Линтваревой, пола­гая, что, отчаявшись выйти замуж, она согласится на вдовца-алкоголика с двумя отстающими в развитии детьми. Антон это письмо разорвал. Александр рассердился и в два часа ночи ушел из Луки на станцию. В Москве он набросился на тетю Фе­ничку, обвиняя ее в том, что она отравила детей, а потом уехал с ними в Петербург. Пока его не было, квартиру обобрала до нитки уволенная прислуга. Александр впал в запой. Пройдет ка­кое-то время, и мальчиков вызволят из Петербурга и снова от­правят в Москву к тете Феничке.

 

Непростым для него (Антона. – А.Щ.) оказал­ся визит к Александру. Нельзя сказать, что он испытывал рев­ность, — фигура Натальи Гольден утратила былую стройность, а черные кудри спрятались под косынкой — и все-таки видеть, как пьяный брат самым непотребным образом изводит его ста­рую любовь, было выше его сил (против подобного обращения с Анной Сокольниковой [первой жены Александра. – А.Щ.] Чехов особенно не возражал). Антон пришел в ярость, разругался с Александром, а уйдя от него, с го­ря напился. Суворину пришлось довести его до кровати.

Его все еще тяготило впечатление, которое осталось у него после ви­зита к брату Александру. Второго января он высказал ему все начистоту: «В первое же мое посещение меня оторвало от те­бя твое ужасное, ни с чем не сообразное обращение с Наталь­ей Александровной и кухаркой. <...> Постоянные ругательст­ва самого низменного сорта, возвышение голоса, попреки, капризы за завтраком и обедом, вечные жалобы на жизнь каторжную и труд анафемский — разве это не есть выражение грубого деспотизма? Как бы ничтожна и виновата ни была женщина, как бы близко она ни стояла к тебе, ты не имеешь права сидеть в ее присутствии без штанов, быть в ее присут­ствии пьяным, говорить словеса, которых не говорят даже фабричные, когда видят около себя женщин.<...> Ни один по­рядочный муж или любовник не позволит себе говорить с женщиной о сцанье, о бумажке, грубо, анекдота ради иронизировать постельные отношения, ковырять словесно в ее половых органах... Это развращает женщину и отдаляет ее от Бога, в которого она верит. Человек, уважающий женщину, воспитанный и любящий, не позволит себе показаться гор­ничной без штанов, кричать во все горло: „Катька, подай урыльник!" <...> Между женщиной, которая спит на чистой простыне, и тою, которая дрыхнет на грязной и весело хохо­чет, когда ее любовник пердит, такая же разница, как между гостиной и кабаком. Дети святы и чисты. <...> Нельзя безнаказанно похабничать в их присутствии, оскорблять прислугу или говорить со злобой Наталье Александровне: „Убирайся ты от меня ко всем чертям! Я тебя не держу!“»

После этого сурового нагоняя верховенство в семье пере­шло к Наталье. Александр продолжал пить, квартира была в за­пустении, дети заброшены, но больше пьяных оскорблений она от него не слышала. В глазах Натальи Антон стал ее спасителем.

 

Александр… настоял на своем приезде на Луку. Причину он выдвинул в письме к Суворину настолько стран­ную, что тот переслал его Антону. Впредь термином «амбула­торный тиф» Антон стал называть братовы приступы запоя: «Я прикован к постели. Был у меня тиф амбулаторный. Я мог в это время ходить, быть на событиях и пожарах и давать сведе­ния в газету. Теперь же, по словам доктора, у меня рецидив». Под поездку на юг, которую ему посоветовали врачи, Александр выпросил у Суворина двухмесячный аванс.

Пятнадцатого июня в два часа пополудни Александр появил­ся на Луке с двумя сыновьями и Натальей, и на какой-то час все пятеро братьев Чеховых собрались вместе. Проведя два месяца в изматывающих дежурствах у Колиной постели, Антон решил, что с него достаточно. Через час после приезда старшего бра­та, взяв с собой Ваню, Свободина и Георгия Линтварева, он от­правился за полтораста верст в Полтавскую губернию в гости к Смагину. …Александр в одиночку ухаживал за Ко­лей последние две ночи его жизни. Антон оставил кое-какие ле­карства, но среди них не обнаружилось морфия…

В длинном письме к Павлу Егоровичу [отцу . – А.Щ.] (которого в то лето на Луку не позвали) Александр дал понять, что в критические ми­нуты он способен оказаться на высоте

 

«Амбулаторный тиф»… Из знакомых мне подверженных этому злу личностей есть два (а вообще-то три) очень близких моей душе человека. Время от времени каждый из них исчезает из моего пространства и времени. Как поется в песне, «и писем не напишет, и вряд ли позвонит». Звонить к ним или писать тоже без пользы. Надо ждать. Сколько – неизвестно.

Но приходит час – и откуда-то из очень далекого далека приходит очень-очень слабое, почти неслышное, надтреснутое:

- Слушай, я тут заболел, долго отлеживался, поэтому и не звонил…

Я не спрашиваю названия болезни. И он не говорит. Мы никогда не говорим и не говорили об этом. Я и так все знаю. Откуда? Убей не помню. И он знает, что я знаю.

- Ну, старичок, держись. Поберегись осложнений.

- Не волнуйся! Мы же с тобой опытные пациенты.

- Ну, что ты. По сравнению с тобой – я мальчишка!

Шутка, понятно, взывает в ответу смехом, но я, слыша, как истончается, сходит на нет и без того придавленный голос, понимаю: видимо, это его первый после забытья звонок, и ни к чему большему мой друг, как полностью разрядившийся мобильник, пока не способен. Спасибо за звонок. Его смысл: я жив!

Знай мы переписку Чехова поосновательней, могли бы вместо взаимного умолчания воспользоваться изящным термином: «амбулаторный тиф».

 

Александр написал водевиль для Суворинского театра. Од­нако после премьеры спектакль был снят, поскольку в нем не нашлось роли для любовницы режиссера… <...> Александра снова потянуло к бутылке. Семейная жизнь его не радовала. Наталья пеклась только о Мише, ограждала его от хулиганистых единокровных братьев и все больше отдалялась и мужа.

 

В июле жена Александра, Наталья, отбыв с детьми на дачу, об­рекла своего благоверного на длительное воздержание. Тот жа­ловался Антону: «Veneri cupio, sed caput dolet, penis stat, nemo venit, nemo dat» («Хочу заниматься любовью, но голова гудит; член стоит но никто не приходит, никто не дает». – Лат.). В августе, пока Наталья все еще находилась в отдалении, Александр купил школьную тетрадь, приладил к ней кожаный переплет и собственноручно изготовил иссиня-черные чернила из дубовых орешков. Своему дневнику он дал название «Свалка нечистот, мыслей, идей, фактов и всякого му­сора. В назидание детям» — и стал записывать в нем свои семейные несчастья. Однако по возвращении жены Александр обнаружил, что несостоятелен как мужчина. И снова он 28 сентября делился своим горем с Антоном: «В супружеском отноше­нии я стал швах и даже у домашнего очага не вырабатываю достаточно материалов не только для онанизма, но и для коиту­са». Наталья потребовала, чтобы Александр обратился к брату за лекарством от «старости».

 

…В тот год Антон, слабея здоровьем, вос­кресил в душе теплые чувства к старшему брату.

Антон решил во­зобновить шутливую пикировку с братом Александром. Ему он писал на языке, который для Ольги был недоступен: «Quousque tandem taces? Quousque tandem, frater, abut ere patientia nostra? Sum in Jalta. Scribendum est» («Доколе, наконец, будешь молчать? Доколе, наконец, брат, злоупотреблять  нашим терпением? Я в Ялте. Писать надо». – Лат.). Александр ответил незамедлитель­но, и в тоне его письма, написанного по-латыни и по-гречески, прозвучали былые теплота и грубоватая откровенность, которые за последние годы, казалось, ушли из отношений между братья­ми. Александр вступился за горничную Ольги, вечно беременную Машу Шакину: «Сама она и чрево ее висят на волоске и могут быть изгнаны Ольгой Леонардовной за злоупотребление какту­сом с женатым человеком, мне неизвестным <...> Позволь по это­му поводу войти с ходатайством к моей милой belle-soeur (невестке. - Фр.): не простит ли она виновную? <...> Не забывай, что женская сорочка есть занавес перед входом в общественное собрание, куда допус­каются одни только члены с обязательством во время пребыва­ния в нем стоять».

 

В марте в Ялту на целый месяц приехал Александр, предчувст­вуя, что это последняя возможность увидеться с братом. Его со­провождали Наталья (которую Антон не видел семь лет), двенадцатилетний Миша и собака такса. Антон писал об этом Оль­ге: «Брат Александр трезв, добр, интересен — вообще утешает меня своим поведением. И есть надежда, что не запьет, хотя, конечно, ручаться невозможно».

 

Александр вновь погряз в пьянстве. В 1908 году Наталья вы­ставила его из дома, невзирая на его горькие мольбы о пощаде. Свой век он доживал на даче под Петербургом в компании при­слуги, собаки Дюди и экзотических кур. В 1906 году Александр опубликовал теплые и яркие воспоминания о детстве брата Анто­на. Маша (Мария Павловна, сестра братьев Чеховых. – А.Щ.) и Миша, придя в негодование от непочтительных отзы­вов Александра об отце, прекратили с ним общение. Умер он от рака горла в 1913 году.

Ему было неполных 58 лет.

Младший сын Александра, Михаил, тоже страдал от алкого­лизма и нервных расстройств. …Благодаря артистическому таланту он стал звездой Московского Художественного театра. В 1915 году он тайно сбежал с возлюбленной Ольгой Книппер, племянницей вдовы Антона Чехова. Брак их распался вскоре после рождения дочери, Ольги Чеховой. В двадцатые годы и Михаил, и его жена с дочерью — все оказались в Германии. Впоследствии Михаил преподавал актерское мастерство по системе Станиславского в Голливуде.

А вот в этом пункте Дональд Рейфилд очень скуп, слишком академичен. Вот, например, информация из гугловских источников.

Великий русский актер театра и кино, педагог. С 1939 года жил в США, создал там свою актёрскую школу, которая пользовалась огромной популярностью. Через неё прошли Мэрилин Монро, Клинт Иствуд, Энтони Куинн, Юл Бриннер, Ллойд Бриджес и многие другие голливудские «звёзды». Школу называли «кузницей театральных талантов».

С 1992 регулярно организуются Международные мастерские Михаила Чехова в России, Англии, США, Франции, Прибалтике, Германии с участием российских артистов, режиссеров, педагогов.

В разговорах образованных собеседников на театральные темы при ссылках на Чеховские мнения нередко можно услышать:

- Вы о ком – об Антоне Павловиче или Михаиле Александровиче?

Так что неправдиво расхожее мнение, будто алкоголики производят на свет исключительно ущербное потомство.

 

III

Да, такие уж они, алкоголики, при взгляде со стороны, так сказать, снаружи. (Оставляю без внимания категорию подзаборных алкашей, которых, например, талантливо описал Виль Липатов в повести «Серая мышь»). Но разве не интересно взглянуть на них «изнутри»? Такая возможность есть. Вот выдержки из откровений одного из них, к тому же по профессии врача.

Я перенес довольно тяжелый алкогольный гепатит и в какой-то момент был уверен, что из больницы так и не выйду, но поправился. И не пил месяцев восемь. Потому что боялся. А потом перестал бояться.

 

…Почему деградируют не все? Почему, чем выше социальный класс и уровень образования алкоголика, тем меньше вероятность  того, что деградация произойдет? А потому, что водка не является непосредственной причиной. Деградация происходит не из-за нее, а из-за феномена отторжения алкоголика окружающими неалкоголиками. Алкоголизм – не столько внутренняя трагедия алкоголика, сколько проблема его взаимоотношений с социумом, в котором он не может адаптироваться, поскольку тот его отвергает. И, чего греха таить, правильно делает.

Это подобно тому, как в тюрьмах «опускают» некоторых заключенных, переводя их в низший класс тюремной иерархии. Большинство подавляет и отторгает меньшинство, которое, оказавшись в изоляции, деградирует. Поэтому правильно и обратное. Чем больше людей продолжают поддерживать с человеком нормальные социальные связи, несмотря на его алкоголизм, тем выше вероятность, что его социальная деградация не произойдет.

 

Со мной был забавный эпизод, когда ко мне за большие деньги и по большому блату привели какого-то якобы профессора, который творит чудеса, потому что умеет воздействовать прямиком на подсознание человека. И поскольку деньги были не мои, а родственников было жалко обижать, я согласился. Не хочу врать, но, помимо всего прочего, мне было интересно, как же этот разодетый хмырь собирается разговаривать с моим подсознанием. Мы остались с ним наедине. Он попросил меня встать неподвижно и закрыть глаза, а после этого начал свистеть. Самым натуральным образом свистеть. Безо всякой мелодии, но и не слишком противно. И так он просвистел минут тридцать. На этом сеанс закончился. Но «профессор» еще попросил меня полчасика полежать успокоиться. Хотя я вовсе не разнервничался. Но, наверно, он полагал, что моему подсознанию нужно прийти в себя после «разговора». Этим же вечером я напился вусмерть.  Для полноты эксперимента я согласился, чтобы мне посвистели еще один раз. На этом мое подсознание окончательно оглохло. Кстати, не подумайте, что я изначально был настроен против лечения и поэтому оно не подействовало.  Наоборот, я никогда не лицемерил, когда говорил, что хочу бросить пить, пока по прошествии лет не понял, что этот ответ точен лишь частично. Но я всегда с открытой душой поддавался на все проводимые надо мной «опыты», если их цель была излечить меня от алкоголизма. Но, простите, свистеть мне и утверждать, что говоришь с подсознанием, – это уже слишком.

 

…Если вдуматься, из чего складываются ваши отношения с окружающим миром? Из простых вещей. Вашего отношения с семьей или другими близкими людьми, которые не хотят видеть вас пьяным, и ваших отношений на работе, на которой не заинтересованы держать недисциплинированного и ненадежного работника. Остальное – шелуха. Так можно ли пить и сохранить и близких, и работу?  И да, и нет. Нет - потому что ни в какую возможность алкоголика держаться в рамках и пить «как все», не злоупотребляя, я не верю, хотя, может, и не прав. А да - потому, что, как ни странно, есть способ усесться сразу на два стула. И пить, и не вредить взаимоотношениям с окружающими.  Но для этого требуется определенный компромисс. И серьезные уступки с вашей стороны и со стороны вашего социума.

 

…первое, что я сделал, это снял внутри себя запрет, что нельзя пить. И, как ни странно, сразу стало легче, и тяга к спиртному парадоксальным образом уменьшилась, видимо, потому, что алкоголь перестал быть запретным плодом. Я вдруг понял, что не думаю, как раньше, о выпивке каждый день, а желание выпить, если и возникает, не носит характера императива. Я могу себе позволить лениво порассуждать сам с собой, как будто и не алкоголик вовсе, выпить мне или нет; и не пить, ни секунды не пожалев об этом. Потому что знаю, что, если мне все-таки приспичит, я пойду и напьюсь. Но это перестало быть самоцелью. Эта, если можно так выразиться, «разрешительная» часть рассуждений очень важна. Она позволяет вам понять, что вы и только вы, а не какие-то дяди и тети, контролируете себя и свое собственное поведение. Но иногда мне все-таки хочется выпить, и я позволяю себе расслабиться.  Если хотите, делаю алкоголю дружескую уступку. И именно так я к этому отношусь. Не как к краху трезвого образа жизни, а именно как к простительной уступке собственной слабости.  Я не удержался и съел «пирожное». Ну и что?

Но в связи с этим возникает закономерный вопрос: как часто я позволяю себе такие «уступки»?

Естественно, нет смысла говорить о каком-то контроле над алкоголизмом, если вы позволяете себе «расслабиться» каждые несколько дней или  один раз в неделю. Это ничего, в сущности, ни для вас, ни для окружающих не меняет. И вам не имеет смысла пытаться следовать моему совету, если у вас, когда вы уже стали алкоголиком, не было периода, в течение которого вы без ущерба для себя не пили несколько месяцев. Но если же не пить в течение какого-то периода времени и не сходить от этого с ума  для вас не проблема, не следует также и составлять себе строгий график выпивки типа того, что я пью раз в один, два или три месяца. Необходимость соблюдать временные рамки вскоре начнет вас раздражать. Вы начнете нарушать собственные «обеты», а потом мучиться угрызениями совести и, в конце концов, вернетесь к тому, с чего начали… Не дотерпели – и бог с ним, а продержались больше – на здоровье. Никто вас «план по выпивке» выполнять не заставляет.  Снова повторяю: вы сами управляете собой, и больше никто. У меня в течение времени сложилась схема, по которой я пью в среднем раз в два-три месяца. Иногда чуть меньше, иногда значительно, я повторяю, значительно больше. Приспичит выпить – выпью. Но должно приспичить, а не просто где-то в дурацком, пропитанном спиртным мозгу как бы из ничего родиться мысль, что уже пора. Если вы настоящий алкоголик, такая идея  у вас будет рождаться чуть ли не каждые пятнадцать минут. Вы же должны понять, что настал момент, когда, продолжая воздерживаться дальше, вы лишь опять  возвращаетесь к опостылевшему вам счету безалкогольных дней и страхам не оправдать собственное доверие или доверие окружающих, ухудшаете себе настроение и самочувствие, что не может, в свою очередь, не сказаться и на ваших близких.

И выход из этого простой – алкоголь. Плюньте на неоправданное доверие, выпейте. Поверьте, я не идеализирую образ алкоголика и его способность к самоконтролю. Но считаю, что, если он самостоятельно или с посторонней помощью преодолел первый насильственный период абстиненции, а это – где-то месяц, то в дальнейшем он в большинстве случаев, как и не пьющий, безо всякого психологического ущерба для себя способен отказаться от шальной мысли выпить. Но только в том случае, если он действительно хочет заключить с алкоголем «мирный договор», т. е. поставить его под контроль.

 

Я, если собираюсь выпить, делаю это в полном одиночестве, чтобы меня никто не видел и не слышал. Я покупаю столько, сколько хочу, выпивки, запираюсь дома и отключаю телефон. Мой совет, покупайте столько алкоголя, сколько вам нужно, чтобы хватило «напиться». У вас не должно оставаться  ощущения, что «праздник» был неполным, а то вы его вскоре захотите повторить...

Пора признаться: эти премудрости взяты из труда Сашки, нашего сына. Он прислал мне его под незамысловатым заголовком «Водка», а я под рубрикой «Пособие по пьянке» поместил в своем интернет-журнале «Обыватель» с названием «Алкоголики – тоже стадо, но на другом конце луга». Публикация пользовалась заметным читательским вниманием. И неспроста: написано интересно, а главное, с проникновением в психологию человека, и не только пьющего.

Но речь сейчас не об этом.

В завершении второй главы я объяснял фактическое самоустранение Сашки от затеи выпустить его книги некоей врожденной ленью, свойственной многим одаренным людям, когда речь заходит уже не о творчестве, а о нудной хлопотне - доводить опусы до издательских «гостов». Уверен, этот мотив, как говорится, имел место. Но уже тогда, в середине одиннадцатого года, в душе копошилось сомнение: это не главная правда.

…Согласимся, нет числа смутным неуверенностям, опасениям, суетным колебаниям, которые нас каждодневно (а точнее по ночам) донимают. Тоже мне – быть или не быть! Однако когда они доходят до письменного изложения, а перед ним до мысленной артикуляции, это оборачивается потребностью - убедиться в доподлинности слов. Без уверенности в ней где-то внутри обрушивается истинность всего сказанного и до, и после. Потому как хитренький, податливый ум всегда мог бы найти приемлемое основание какой-нибудь правды - частичной, неполной, ущербной. Почти что разновидностью лжи. Тогда можно насочинять практически все что угодно, но само это мое занятие теряет смысл. Только твердое убеждение в истинности, как у Пимена, дает силу продолжать мою скромную «летопись».

Так вот, моя тогдашняя версия происшедшего, я чувствовал, была не прочной, шаткой.

В те дни, в июне, переслав полученное из издательства письмо в Израиль, я не мог до Сашки дозвониться. Как и потом, в июле. И только в конце месяца услышал его спокойный, чуть ироничный, но очень-очень слабый, надтреснутый голос: «Батюшка! Я тут немножко разболелся…»

Нет, в тот раз было не «немножко», он явно сильно превысил самому себе положенный недельный предел, и именно в то время в его компьютере застряло издательское письмо, обещавшее быть судьбоносным.

А я в своей рукописи, получается, из родственных, «корыстных» чувств поначалу написал… неправду. Виноват. Сейчас, избавившись от ее греха, чувствую облегчение и… влечение писать дальше.

Не сомневаюсь, Сашка не рассердился бы на меня за «грубую правду». Он знал, что я его люблю. А, кроме того, «нет для человека более строгого судьи, чем он сам… Алкоголику  нужно бояться не того, что о нем думают другие, ему нужно бояться и презирать в пьяном виде самого себя». Это он сам написал в своей работе, из которой я взял все вышеприведенные фрагменты.

Да, а родственниками, которые свели Сашку с разодетым хмырем-профессором, умеющим воздействовать на подсознание, были мы с Галиной. Оказалось не простым делом подогнать по времени приезд нашего сына из Израиля и визит в Москву известного в Европе спеца, имевшего базовые клиники в Польше и Швеции. Справедливости ради надо сказать, что его сеансы состояли не только из «не слишком противного» свиста. Из разговора за чаем со мной и Галей мы услышали интересные суждения о Сашке как о медике, в основном положительные, основанием которых были, конечно, беседы с ним. Врачебная профессия пациента, признавался спец, затрудняет работу, но, с другой стороны, придает ей особый интерес.

 

Внимательный читатель наверное заметил, что я на последних страницах, рассказывая о Сашке, пользуюсь глаголами прошедшего времени и сослагательного наклонения («не рассердился бы»). Вот уже больше трех лет его нет на этом свете. Он умер в августе 2013 года, прожив 56 с половиной лет.

 

Доподлинно не знаю, как это было для него, а для меня неудача с изданием его сочинений (что бы я об этом ни говорил) была болезненной.

Сашка, как всякий неофит, был в естественном заблуждении. Ему казалось, если у него получаются хорошие рассказы, повести и т. д., то вопрос их публикации должен решаться сам собой. Собственно, это правильная посылка. Но – для большинства авторов -  с двумя непременными обстоятельствами: 1) долгое время ожидания; 2) счастливый случай. И тогда…

«…Тут в системе управления судьбами людей и романов щелкнул таинственный тумблер, и стрелка указала на меня, - рассказывала Галина о начале своей творческой биографии. - Некто отвечающий за глупое человечество посмотрел и задумался: что же со мной делать? Наехать трамваем или дать высокую должность в журнале?.. Убивать меня было почему-то жалко, а от должности указанная стрелка как-то отклонялась. Со мной надо было что-то решать».

А вот до Сашкиной истории у «отвечающего за глупое человечество» руки не дошли. Я как-то сделал несерьезную попытку вмешаться в нее. Руководствуясь легковесной премудростью – лиха беда начало.

В год серебряной свадьбы Сашка с семейством приехал в Москву. Вместе со своими детьми (их тогда было еще двое) привез рассказ в духе фэнтези «История доктора Верда» примерно на 45 страничках. Мне захотелось сделать ему подарок. Я работал тогда главным редактором в махоньком издательстве со звучным названием «Один из лучших». Я взял Сашкин рассказ, переименовал его – «Пятнадцать минут небыстрой ходьбы», - подобрал иллюстрации из работ знакомой художницы и к концу его недельного (или декадного?) проживания в России вручил ему тираж в 100 экземпляров миниатюрной книжицы.

Сашка воспринял это, как я и ожидал, с юмором, как приятный пустячок. Однако через какое-то время в телефонном разговоре прозвучал намек о некой материальной выгоде, которую, по его предположению, поимели издатели от выпуска той прелестной книжицы. Увы, пришлось уязвить авторские амбиции сведением о том, что единственный материальный след, оставленный этим изданием в бухгалтерии, стал приходный ордер на 2000 рублей, заплаченных мной. О чем мне и был выдан соответственный чек.

…Мне довелось три или четыре раза помогать «выбиться в люди» начинающим. В большинстве случаев в издательствах сидят умные и понимающие дело работники. Самое главное, по моим впечатлениям, и самое трудное – побудить издательского редактора или завотделом прочитать рукопись. На это, как правило, уходят не дни, не месяцы – годы. Порой при этом теряется сама рукопись. А это уже можно считать удачей. Редактор, испытывая личную или коллективную, корпоративную вину, при повторном запуске опуса откладывает ради него прочие дела…

Уж не помню, был такой казус с Сашкиными сочинениями или нет, но мы с Володей Секачевым, Галиным литагентом, после нескольких лет «обивания порогов» вышли на фигуру в издательстве гораздо выше по ранжиру всех завотделами. После чего и были прочитаны его творения. Разумные редакторские суждения взывали к адекватному ответу. И он последовал. Но с опозданием. Короче: долгое ожидание было? Было. Счастливый случай был? Был. Но Сашка им не воспользовался.

Здесь имела место случайность. Но, с другой стороны, она была вызвана «действием непреодолимой силы» (так, кажется, пишут в правилах авиастрахования). К нему я отношу алкоголизм. Он в моем представлении схож с безусловным рефлексом. Это соображение в данном случае как-то примиряет с действительностью. Но мне все равно обидно.

Уточню: обижался я на Сашку, когда он был жив. Потом же это чувство вытеснилось ощущением личной вины. За то, что, видимо, медлил с хлопотами. За формальное, по сути двусмысленное, одобрение его решения перейти из медицины в сферу словесности. То есть я был плоховатой поддержкой. А ведь знал мнение Галины, что он внутренне не очень сильный человек.

…Великий певец, музыкант и актер Пласидо Доминго, размышляя над своей ролью в опере Оффенбаха «Сказки Гофмана» говорил:

- Я думаю, у каждого у нас в жизни бывают моменты, когда мы говорим себе: наверное, большего достичь мне уже не удастся. Для писателя, певца, художника, для любого творца это хороший повод оправдаться, прячась за проблемами выпивки, наркотиков, личной жизни, неважно чего. И наступает момент, когда надо сказать: теперь я изменюсь, потому что хочу жить, хочу творить, отдавать зрителям, что могу (явно, что артист ведет речь не только об оперном герое и реальном Гофмане, но и о себе самом. – А.Щ.). И если в этот момент мы призываем музу вдохновения, тогда это прекрасно».

В Сашкином случае муза вдохновения не устояла перед проблемой выпивки.

 

IV

…А, по правде, здорово, что ты разыскал и поместил мамины фотографии. Они, слава богу, успокоили меня, подтвердив, что мои воспоминания детства не врут, и великолепно вписались в текст. И еще я в очередной раз подумал, какая мама красивая, и ты, кстати, по молодости очень даже ничего.

Это Сашкин отклик на публикацию в «Обывателе» его мемуарного сочинения. Перечитав это его послание, я раскрыл папочку, куда складывал всплывавшие в разных домашних уголках письма, когда-то полученные Галей. Вот одно из них.

«Пишет Вам Руфина. Вы может быть помните маленькую девочку, плохо одетую, работающую на стройке, так называемой «комсомольской», на Трубопрокатном. Помните, я писала весьма паршивые и весьма неудобоваримые не то наборы фраз, не то информации в «расфуфыренном» виде.

Потом я уехала в Москву, покорять большой град, ну, об этом особое письмо. Не то роман, не то поганенькая повесть.

Я недавно, т. е. в июне 1966 года (не пугайтесь, я редко в Челябинске бываю), была в редакции «Комсомольца»… Я, конечно, зашла только ради тов. Режабек. Но Вас там не оказалось. А перед этим я года за два видела старую перешницу «поэтессу» Л.П., она что-то шамкала, в чем-то Вас винила, ну, конечно, мне неудобно было из уважения к ее седине отматерить ее, я промолчала. Но узнала, что Вы в Волгограде. Н.Бетева в «Комсомольце» со  смаком рассказывала о Вашей жизни, и я поняла, какая Вы чудеснейшая, храбрая, умная и в общем настоящая. Напишите мне, Вы так много для меня значите.

Прошло много лет, но я Вас почему-то всегда вспоминаю в клубе железнодорожников. Вы – в синем платье, рукава длинные, обшитые норкой. Стройная и молодая, обворожительная до головокружения. И почему-то деталь – вы поправляете белоснежную бретель, она нечаянно выскочила из своего тайника. И помню Ваши глаза – какие-то чуть сумасшедшие и бездонные.

Простите меня, я ведь в своей сути осталась той же дурочкой.

Немного о себе. Сейчас живу в Коркино Челябинской области, получила недавно квартиру, живу на 4 этаже. Солнце, ветер, весна – все мое! Пошла по Вашим стопам. Стала учителем русского языка и литературы…

Вот и все, дорогая моя наставница. Собираюсь года через два поступать еще куды-нибудь. Повыше!!! Обнимаю Вас и крепко жму руку А.Щ.

(А когда-то я в него была ужасно влюблена!)»

Как говорилось в одной смешной рекламе пива: «А мужики-то и не знают!» Это – по поводу «ужасно влюблена». Но нет, не ради запоздалого, но все равно лестного признания я привел письмо. А чтобы заодно с его автором еще раз пережить воспоминание (и волнение!) про обворожительную до головокружения, поправляющую белоснежную бретель, с какими-то чуть сумасшедшими и бездонными глазами… Я помню и то мероприятие, посвященное подписной кампании «Комсомольца», и густо-синее платье, которая Галина украсила хвостиками какого-то пушного зверя, а главное – чувство восторга и восхищения прекрасной женщиной.

Мне давно хотелось вставить это письмо Руфы Т. в свои мемуары. Но какое-то неосознанное чувство служило препятствием. Да, в те дни я страстно любил ее. И в первую очередь - за красоту!

То есть – не за что?..

Красота – случайность. А кто не знает психологического казуса: мы склонны в своем восприятии наделять милого нам человека самыми разными якобы присущими ему достоинствами. Да, прошло время, и я их обнаружил в яви. Это называется везением. А в той, такой далекой дали все мое существо влекла неудержимая мощь – красота. Ее притягательная сила сливается с первобытным природным инстинктом. Наш великий и могучий этот коктейль именует любовью. Тут есть какая-то явная лексическая неполнота. Впрочем, отражающая слепость самого первородного устройства людской жизни.

Но я, кажется, объяснил смущение, до сих пор мешавшее мне представить на общее обозрение дорогое мне свидетельство очевидицы нашей ранней молодости.

Тогда, в конце пятидесятых, я не знал, какой она, моя прекрасная дама, окажется в будущем. Как не знал и того, какой она была девчонкой прежде – еще в начале тех же пятидесятых.

 

…Город Ростов, который она любила беззаветно, светло и неизменно, ее не забыл. В год 80-летия со дня ее рождения ростовский журнал «Ковчег» напечатал ее «Рассказы из авоськи», а главное, подборку воспоминаний тех, кто знал ее в юности. Низкий поклон издателю журнала А.К. Мацанову, главному редактору О.А. Лукьянченко. Ну, а главной, кто организовал это дело, была давнишняя подруга Галины Инна Калабухова. Вот отрывок из ее воспоминаний.

«В ней меня привлекла особая южная яркость, неповторимая смесь провинциального простодушия, хохлацкого терпкого юмора (как она припечатала одну нашу факультетскую красавицу – «полна пазуха титёк и велика срака»!) и деятельного ума. Такая хрупкая, юная на вид, Галка была уже сложившимся человеком, готовым не только выбирать свою судьбу, но и строить её.

Ей не хватило балла для поступления по конкурсу (резали нас нещадно), и Галя пошла к заведующему учебной частью университета Тимошкину, который заодно принимал вступительные экзамены по географии и как раз поставил ей роковую «четвёрку». Она заставила Тимошкина разыскать её экзаменационное сочинение, в рецензии на которое отмечалась её особая литературная одарённость. И убедила, что будущему филологу важнее хорошо писать, чем знать месторасположение Гавайских островов.

Мне кажется, что на Тимошкина подействовали не столько литературные способности абитуриентки Руденко, сколько он оценил её как личность. Ему понравилась её настойчивость, целеустремлённость. Дмитрий Степанович своей властью определил её на какую-то вакансию в романо-германской группе, а ещё до начала занятий – на русское отделение, вместо не приехавшей медалистки. Этот явный кагебешник был назначен судьбой Галке в ангелы-хранители, помог ей шагнуть на первую ступеньку в писательской судьбе.

А мы этого её будущего не прочитывали. Галя Руденко не ходила в литобъединение. Не посещала на втором курсе конференцию писателей Юга России, на которую нас отпускали с занятий по особому списку. Казалось, главное её увлечение – общественная работа. Так и вижу её с блокнотом в руках на каком-то общефакультетском собрании.

И «мальчики». Тут, впрочем, она никаких усилий не прилагала. Хоровод, рой этот кружился вокруг Галки с первого дня. И был потрясающе разнообразен. От первокурсников наших до выпускников. От разгильдяев, от спортсменов – до зубрил-отличников. Галка оттянула на себя чуть не половину скудного мужского отряда гуманитариев, прихватив заодно юристов и геологов, которые тоже учились в главном корпусе.

Как пелось в одной тогда популярной песенке: «Не такая в общем уж красавица»… Даже и кокеткой она не была. А стремление украсить себя какой-то дамской шляпкой с вуалеткой только портило Галку. Глаза только были необыкновенные…

Ведь мы тогда знать не знали о таком удивительном свойстве, как сексапильность. Что-то такое я почуяла на встрече пятьдесят второго года, когда я и Галка, уже невеста, причём вместе с женихом, оказались в компании, где небольшое количество мальчиков было чётко прикреплено к конкретным девицам. Я с этими парами общалась постоянно, и никому из ребят в голову не приходило отнестись ко мне иначе, чем как к «хорошему парню». А с появлением Галки «всё смешалось в доме Облонских». Пары рассыпались. Все ребята потянулись к ней, как булавки к магниту. И это выглядело так естественно, что не вызывало у остальных девушек, включая меня и «брошенок», ни раздражения, ни обиды. Мы тоже были Галкой очарованы. Это был такой свет не просто женского обаяния, такой костёр живой жизни, всплеск эмоций, выходок, острот, что все скромно отступили в сторону, ожидая, когда это пламя вернётся в свой личный очаг и позволит затеплиться нашим огонькам.

Наверное, так реализовалась в Галке не только женская, а творческая сущность. Я помню, что так же сверкнула она на вечере самодеятельности, посвящённом Симонову, который организовала наша группа. Люба Корж делала серьёзный литературоведческий доклад. Галя Махаринская трогательно пела «Сколько б ни было в жизни разлук»…, студенты-поляки хором исполняли «От Москвы до Бреста». Я с интернационалистским пафосом читала «Генерала» – о Матэ Залке в Испании. И много ещё кто чего. А Галя Руденко в сценах из пьесы «Парень из нашего города» так непосредственно, живо играла Варю, была так очаровательна, так достоверно влюблена и предана, что зал взрывался аплодисментами после каждой её реплики.

Ещё я помню, как праздновали мы Галкино двадцатилетие десятого мая пятьдесят второго года. Откуда шла компания из пяти студенток? Наверное, возвращались с какого-нибудь общественного мероприятия по случаю Дня Победы. И вдруг Галка нас всех взбудоражила, закружила, затащила в кафе. Совсем не в наших правилах и не по нашим скромным кошелькам. И опять сплошной смех, шутки, радость через край. И внимание на наш стол, на неё всех посетителей мужского пола. И наше чистое, светлое упоение молодостью, весной, первой зеленью, шоколадным мороженым».

Ну, конечно, это моя Галина! Пусть за многие километры и годы до точки нашего пересечения. И вот она же – спустя десятки (!) лет, в воспоминании Елены Гощило, профессора Университета Огайо (США). Совсем иная и совсем… такая же.

«Я пришла к Галине впервые  взять интервью для книги, я работала в то время над книгой о русских (советских) писательницах. С первой минуты она произвела на меня сильнейшее впечатление своей прямотой и восхитительным чувством юмора. Не имеет значения, о чем мы говорили, с ней всегда было легко, потому что она всегда внимательно слушала и очень интересно говорила. Мы обсуждали вместе самый широкий круг вопросов, и ее комментарии неизменно показывали   глубокое проникновение в предмет, способность сфокусироваться на том, что на самом деле имеет значение в жизни,  беспристрастную способность добраться до самой сути вещей, -  именно это характеризует и ее прозу.

Мне никогда не забыть ее доброту, гостеприимство, ее теплоту, и то, как мы вместе смеялись… Никогда не забуду и того, что, - совсем не так как те русские, которые все подряд сегодня объявили себя религиозными, - Галина была истинно верующей, носила крестик, и когда мы говорили о моем возвращении в Штаты, благословила меня. У меня до сих пор хранится миниатюрная икона (святая Елена), которую она подарила. Хотя, конечно, я помнила о ней всегда безо всякого напоминания, она была одним из самых ярких  островков света в Москве».

А сейчас я хочу переиначить фразу из одного своего мемуара, в которой Галя названа «саморазвивающейся, всегда остававшейся самой собой и всегда не такой, как вчера». Подтверждаю верность такого определения, но на сей раз хочу поставить на первое место – «всегда остававшейся собой».

Наш ростовский друг Слава, а говоря официально - профессор Южного федерального университета Владислав Смирнов писал в очерке на страницах «Ковчега»: «Во время наших встреч я иногда фотографировал. Последний раз меня подвел аккумулятор. Когда я стал делать снимки, оказалось: с каждым кадром все  словно потухало. …И вот, наконец, Александр Сергеевич снимает меня  с Галей. Она положила мне голову на плечо, и смотрит, как будто из какого-то далёка-далека - всё расплылось в зыбком полутумане. Она словно "уходила" от нас…»

Аккумулятор стал нечаянным средством создания образа ухода: это действительно была последняя ее встреча с ростовскими друзьями. А буквально в предыдущем абзаце Смирнов описывает знаменательную сценку.

«У неё была мгновенная реакция, точная и тонкая ирония, схватывающая существо дела. …Я лечил катаракту в институте глазных болезней в Москве. И кому бы я ни говорил об этом, все в один голос спрашивали, как заведенные: "У Фёдорова?" (Обратите внимание на то, как действуют на человека клише СМИ). Когда я сказал об операции Галине, она (полуотрешенно): "У Фёдорова?" Я (удивленно-возбужденно): "Галя, и ты?!" И тут последовала незамедлительная торжествующе-озорная реакция: "У нас в стране если и есть что-то хорошее, то - в единственном числе"».

…Когда Галина предпочла присущей ей жизни взахлеб существование писателя-анахорета, отдавала ли она отчет, что ее «костер темперамента» (выражение Инны Калабуховой) может длить свое существование не только при наличии творческих дровишек, необходим еще и приток кислорода – востребованности окружения? Как она сумела прожить без этого восемь лет?.. (Это спрашиваю я. Не смешно ли? Но я действительно намного позднее увидел мысленным взором ту пропасть времени с неразличимой, расплывчатой, мглистой глубиной.)

Если бы ей назвали этот срок загодя, не переменилась ли бы кардинально вся наша жизнь?.. Я запоздало снимаю шляпу (которую никогда в жизни не носил) перед этой женщиной. «Её книги, отделённые от автора, начинают жить другой жизнью. Галина Николаевна Щербакова вернулась в них, осветив тексты  не только  выдающимся талантом, но  теперь уже - и всей своей удивительной жизнью» (Владислав Смирнов).

 

V

Мы потому живем так скверно,

Что, позабыв заветы Верна-

дского и принцип ноосферы,

Утратили законы веры.

Маленькую бумажку с этим стишком я обнаружил прилепившейся к конверту с письмом Руфины Т. Я изредка (на удивление себе) сподобливался порождать такие экспромты-нескладушки. Потом они незаметно за  ненадобностью бесследно исчезали. А вот эта случайно сохранилась.

Однако за три с лишним года сочинения мемуарных книг я совершенно уверился в том, что случайностей не бывает. И побуждения нежданных для тебя перемен – в твоей деятельности, поведении, намерениях – всегда непременно обусловлены, но нередко неподвластными житейскому разуму мотивами. У меня накопилось немало доводов: по большей части не надо противиться мягким, как правило, ненавязчивым их намекам, то есть… «случайностям». Сплошь и рядом это указания судьбы. Ну, а в данном случае эта бумажку с четверостишьем я счел вешкой на пути моего писания.

Уже сколько раз так было. Поставишь точку в последней на сегодня фразе, приблизительно зная, о чем будет следующая. А назавтра, раскрыв файл, мучительно пытаешься вспомнить: о чем, бишь, я?.. Утеряна не только фраза, а и вся выстраивавшаяся за ней мысленная цепочка.

Попытки запечатлеть их на бумаге одним-двумя словами в большинстве случаев ничего не дают. Ну что я имел в виду, когда накануне записывал: «курьезные трагедии» или «транзисторный приемник; медный колчедан»? Или: «без проникновения», «тарабуки-марабуки-бу», «я их люблю, потому что я их люблю, а не потому что…»? Нет, что уж с возу упало… Видимо это особенность пришибленного инсультом мозга.

Но… «я не плачу и не рыдаю» (из песенки киношного Остапа Бендера), а жду знака. И он неизменно возникает. В радио- или телепередаче, в телефонном разговоре или просто в приятельской болтовне. В старом письме или в прилепившейся к его конверту бумажке… В каком-то смысле получается, почти все, что я пишу, - импровизации. Это в корне отлично от способа моей работы, бывшей до того. Раньше писалось в основном по четкому плану в голове.

А сегодня я, не колеблясь, поставил во главу подглавки неожиданно вынырнувший забытый полушутливый стишок. На что указывает «знак»? Может быть, на веру?..

 

Мы с Галиной очень многое (не всё!) узнали друг о друге. Но никогда предметом наших разговоров, обсуждений, взаимного любопытства не были вопросы веры. По негласному обоюдному уговору это было экстерриториально. Однако когда-то Галя сама сказала, что при обращении к Господу она пользуется собственными, придуманными ею текстами-молитвами. Она научилась этому от бабушки, Екатерины Николаевны.

Я родился и вырос в семье советских учителей, возросших во времена безграничного властвования нехристей. И когда уже в солидном возрасте созрел до потребности контакта с силами, которые принято именовать высшими, мне ничего не оставалось, как воспользоваться книжкой молитвослова. И только недавно, когда уже не стало Гали, ко мне начали приходить свои слова, уместные при обхождении с провидением. Это не так просто – стилистически – подобрать их, не нарушая традиций обращения на «ты», но не допуская и тени амикошонства, соблюсти меру доверительности, не опускаясь до мелочности, говорить цельно, без полутонов и уверток. И искренне. Чтобы тебя можно было уразуметь сразу и предельно ясно. Таков строй лучших молитв, принятых и проверенных опытом миллионов людей в каждом поколении.

В одном Галином родственном письме она, к моему удивлению, назвала меня глубоко верующим человеком. Может быть, со стороны виднее, но мне кажется, в этом она заблуждалась. При уровне скепсиса («пофигизма» по определению нашего Сашки) в моей натуре вряд ли что-то в ней может быть действительно глубоким. Моя пожизненная любимая профессия к этому не располагает и, более того, изначально этого не предполагает.

Но ведь… нельзя не верить. «Верить надо, - как всеобъемлюще сказал в «Мыслях врасплох» Андрей Синявский, - не в силу традиции, не из страха смерти, не на всякий случай, не потому что кто-то велит и что-то пугает, не из гуманистических принципов, не для того, чтобы спастись, не ради оригинальности. Верить надо по той простой причине, что Бог – есть». Имеется немало людей, которым не дано (Бог не дал? Вот странность-то…) этой первостепенной эмоции. Но в такой historia morbi (история болезни) мне разбираться недосуг и не интересно.

…У меня же все началось… само собой. С какого-то времени стал замечать мгновения, открывавшие во всем сущем не видимые мною до того связи. Всего со всем. От этого жизнь стала значительней, интересней, полнее (выражаясь новомодно, восприниматься «в 3D»). А далее я и не заметил, как это ощущение стало привычным, устоявшимся. И, я бы сказал (это мое нынешнее уразумение), создалось осознание общего. И себя самого - как частицы его.

Тогда и появилась потребность как-то общаться с этим общим, всесветным, обращаться к нему. С расчетом быть услышанным. Я раскрыл книгу «Молитвослов», лежавшую в числе прочих на краешке Галиного рабочего стола. Сначала просто, чтобы окунуться в неизвестную, специфичную, плохо понятную мне языковую стихию. Потом – дабы воспринять систему образов и массу бесконечно воспроизводимых, заштампованных определений и обращений, из бесчисленных повторений коих состоит, думаю, добрая половина книги. А потом, в как бы уже немного обжитом пространстве, отобрал нужные лично мне тексты, относящиеся к моим желаниям, страхам и дорогим людям, и подивился, как быстро они стали родственны моему образу мыслей и вообще моей натуре. С некоторыми из них я, без сомнения, проживу до конца.

 

...И тут закричал муэдзин...

...И вздохнули трубы католического органа.

...И ударили православные колоко­ла...

...И, не сгибаясь даже перед Богом, забормотали евреи свою молитву.

...И нечеловечески красиво пошли по крестному пути Иисуса Христа францисканцы.

И восемьсот лет знаменитая семья мусульман гордо смотрела на это, ибо она рано-рано встала, чтоб открыть Храм Гроба Господня. (По традиции с тринадцатого века ключи от дверей иерусалимского Храма Гроба Господня находятся в ведении определенных мусульманских семейных кланов. Эта привилегия передается от отцов к сыновьям. – А.Щ.) А я и не знала, что есть такой гениальный способ окон­чания идеологических распрей — от­дать врагу ключи от святыни, за кото­рую столько лет бились в крестовых войнах. Оказалось — нет у христианина лучшего хранителя, чем мусульманин с ключами от Храма. Господи! Как про­сто! За восемьсот лет он ни разу не опоздал открыть дверь.

 

Это из очерка Галины «На Храмовой горе», который издатели упорно считают рассказом и регулярно включают его в соответствующие сборники. Но все равно это очерк, поскольку там нет ничего порожденного воображением, все – чистая документалистика, non-fiction.

Кроме одной мелочи! Именно в тот день, когда мы, видимо, с первым автобусным рейсом из города Реховот прибыли в Иерусалим, этот важный мусульманин с ключами почему-то немного припозднился, и сотни жаждущих войти в главный христианский храм поджидали его в дворике у входа. Но это не было тягостным ожиданием. Когда находишься в Иерусалиме впервые, в нем все интересно. Хотя «интересно» - совершенно не то слово, если речь о библейски знаменитых местах. Все здесь значительно. Думаешь, деревянная этакая подмосковно-дачная лесенка на карнизе справа у входа в храм – еще не убранный инвентарь после некоего мелкого косметического ремонта. Ан нет! Она находится здесь уже более 180 лет, имеет собственное имя – «Недвижимая» и как некий символ – историю, которую можно рассказывать на многих страницах.

Но не мое это дело. Я невольно наблюдал, как эмоционально Галина переживает свое пребывание в этом сердце мира, как ее «бездонные» глаза то черно-матово уходят в себя, то загораются чуть ли не младенческим любопытством. А уж в самом храме…

Когда мы медленно продвигались в очереди от Голгофы к Кувуклии, в которой и находится сам Гроб Господень, к нам вдруг неожиданно подошел тот самый мусульманин, примерно час назад отворивший дверь во Храм, положил Гале руку на плечо и то ли спросил, то ли торжествующе объявил:

- Ортодокс?!

После чего провел ее в расположенное рядом служебное помещение (я, конечно, пошел туда следом) и одарил ее щедрой жменей нашейных крестиков – и чисто деревянных, и особо изящных, отделанных тонким металлом. Галя много лет раздавала их близким родственникам и друзьям, и я по сию пору завершаю это богоугодное дело.

У нее поступок храмового ключника не вызвал ни малейшего удивления. По-видимому, в те мгновения она действительно ощущала себя (а значит, и была) «ортодоксом». Разве можно угадать, в какой момент она в полной мере «включала в себе» писателя и вдруг «становилась» кем-то не самим собой, а чем-то фантомным, из будущей новой, авторской реальности… И всегда ли сама сознавала эти моменты? «…Как достоверно написать о чем-то, не пропустив ситуацию «через себя»? – говорила писательница в одном интервью. - Иначе тебе не поверит читатель. А когда ты становишься — пусть на время — тем, о ком пишешь, что-то выходит»…

Конечно, попав в Иерусалим, Галина не могла оставить без внимания Базилику Святой Анны. По преданию, на этом самом месте Анна, бабушка Христа, родила дочь Марию, Богородицу. Почему «конечно не могла»? Потому что по неизвестной мне причине (так и не удосужился спросить) именно этот образ из святого семейства был всего ближе душе моей жены. Испытывала какое-то живое чувство, сходное с любовью. Могу предположить, это связано с не иссякавшим обожанием и почтением к ее бабушке Екатерине Николаевне и дедушке Федору Николаевичу. А может быть, и с тем, что сочинительнице реалистических сюжетов был понятней и милей персонаж, так сказать, «от сохи»,

более отдаленный от непостижимых человечьему уму сакральных чудес. Разве не любопытно было бы воспроизвести какую-нибудь незатейливую историю, случившуюся в первом веке до н. э. между бабушкой и внуком (задолго до того, как в народе пошли пересуды: Мессия ли этот внук или нет)? Или хотя бы просто представить себе такую историю?..

Но это - мои нескромные домыслы.

На почетном месте на книжном стеллаже позади рабочего места писательницы многие годы красовалась репродукция картины Альбрехта Дюрера «Богородица с Христом и святой Анной». И вдруг я обнаружил ее отсутствие. Это случилось, когда Гали уже не стало. Я нашел такую же репродукцию и восстановил статус-кво. На этом полотне у большеглазой Анны запечатлено такое  многозначащее выражение лица… Грусть тысячелетнего Ветхого завета, устаревшего и каком-то смысле  отторгаемого временем, словно отработавшая ступень ракеты? Что впереди? Таящееся во мгле, никому не известное, но неизбежное... Что сулит Завет этого времени?..

Восстанавливая былой интерьер позади Галиного кресла, тяжестью книг придавливая кромку цветной репродукции, я невольно думал вот о чем. Когда Альбрехт Дюрер писал свою по жанру чисто семейную картину, его всего менее заботило то тривиальное обстоятельство, что по жизни Анна не могла быть на земле в одно время со своим внуком-младенцем, ибо покинула ее, когда еще даже не прозвучало Благовещение Марии, ее дочери, о грядущем рождении Спасителя. Дюрер однажды написал: «Не имея возможности судить о наивысшей красоте живых созданий, мы все же находим в видимых существах столько прекрасного, что это превосходит наш разум, и ни один из нас не может в совершенстве перенести все это в свое произведение. Так обнаруживаются в новых творениях тайно накопленные сокровища сердца...»

Да, разве не сокровище - «в тайне» от разума явившееся художнику знание? Он как Бог: свел на одном холсте три разных поколения и ничтоже сумняшеся сместил времена. Марии и младенцу еще предстоит длительный земной срок, а бабушка Анна, как явственно ведает художник, уже в ином измерении, где время цельное, единое, не убегающее секундами безвозвратно, и она знает, через что̀ предстоит пройти через тридцать с лишним лет и Марии, и Христу. И это все – тоже в ее невероятных по внутренней силе взгляда глазах, открытых сиюминутному миру и в то же время обращенных внутрь, к картинам зримого ею их грядущего. Ее рука на плече дочери – жест поддержки и тепла неизмеримой материнской любви.

Такая она, Святая бабушка Анна, столь любимая моей Галиной.

 

Вот отрывок из Галиного романа «Восхождение на холм царя Соломона с коляской и велосипедом», воспроизводящий с дневниковой точностью обстоятельства нашего посещения Храма святой Анны. Автор поместила в них одну из своих героинь – Марию, приехавшую в гости в Израиль русскую, немолодую лаборантку киевской больницы.

«…Дальше начиналось странное, чудно̀е, хотя странным и чудным это все-таки не было. Все было естественным, как согревание после мороза.

Она узнавала Иерусалим нутром. И еще она его угадывала. Так она признала сразу храм святой Анны, бабушки Христа.

Хотя смешно сказать – признала. Что, она подозревала о его существовании? Что, она хоть раз подумала о том, что у Божьей матери, к которой она всегда тайно обращалась, - а к кому же еще? – была своя мама? И существовала какая-то их человеческая жизнь, и была она, видимо, бедная, видимо, с болезнями – а какая же еще?

Оказалось, есть храм Бабушки. Мария еще не была бабушкой, хотя все ее сверстницы уже имели совсем взрослых внуков. Ее это не беспокоило. Значит, не время, думала она. Но, переступая порог Храма, знала, о чем будет просить, - о внуках.

Случилось же странное. Их попросили тихонечко попеть, в четверть голоса, чтобы убедиться в огромной силе резонанса этого храма. Тихая песня, сказала гид, будет слышна всюду, такова особенность сводов. Экскурсия засмущалась: как это взять и запеть? Но одна дама из Нижнего Тагила, которая все время задавала гораздо больше вопросов, чем существовало ответов, вызвалась спеть. Потому что, сказала она, всегда все надо проверять самой. Пизанская башня – объясняла она свое желание пенья – никогда не упадет, это только реклама. Она там была и колупала пальцем стену – такая кладка! А самого наклона – чуть! Подняв храбрый, экспериментаторски настроенный подбородок, дама запела во всю силу открытого рта, видимо, считая именно такое пение более годным для проверки.

Пусть бегут неуклюже

Пешеходы по лужам

И вода по асфальту рекой, –

взревел храм. Пешеходы просто рухнули им на головы. Вместе с лужами и асфальтом. Ах, это пение утробой из всех физических сил! Что бы подумать и привлечь голову как резонатор, или сообразить о возможностях свода нёба и тайности носовых пазух? Может, тогда и не надо бы так надрывать глотку? Но мы именно так распрягаем коней.

Потом от смущения и неловкости много смеялись. Но никто их не одернул – нельзя, мол, смеяться в храме, низ-з-зя. И тогда к ним стал возвращаться их собственный смех. Но возвращался он другим. Он был отмытым и легким, как детские слезы.

Расправив ладошки к солнцу, по-восточному сидели вокруг Храма японки-христианки и что-то шептали бабушке Христа. Это было так ей знакомо, будто она сто раз уже была японкой или кем там еще, и будто это ее узенькие руки были повернуты сейчас к солнцу. Она посмотрела на свои – широкие и, что там говорить, достаточно мощные, с шершавыми от медицинской химии пальцами. В них тут же упало солнце. Хотелось так и идти вперед с распахнутыми руками и солнцем в них».

 

Время от времени Галина, смирив непокорные, пружинистые волосы полуажурным коричнево-черным платком (он по сию пору висит на коридорном одежном крючочке), ходила в церковь, которая казалась ближайшей от дома. После нашего переезда из Останкино на Бутырскую улицу долгое время это был Храм Тихвинской иконы Божией Матери возле вестибюля метростанции Новослободская. Когда же ушли из жизни и упокоились на Миусском кладбище Ируся, тетя Галины, и ее муж Николай Лаврентьевич, выяснилось, что в «шаговой доступности» от нас находится расположенный там Храм мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии.

В него однажды я и вошел. Просто сопровождал жену. Смотрел, как сосредоточенно она составляет список треб богослужений – сначала на упокоение своих и моих умерших родственников, потом за здравие живущих. После этого зажигала свечки перед иконами Богоматери, Христа и Николая Угодника (я вслед за ней делал то же самое), явно проговаривая про себя какие-то к ним обращения. Потом какое-то небольшое время была в состоянии отрешенности. А далее, как бы отряхнув с себя нечто, легко, глубоко вздыхала и быстро шла к выходу.

Все это вошло в ее обычаи жизни, по моим наблюдениям, с 1968 года, когда она приехала в Москву. А в 1989-м приняла таинство Крещения в Храме Иоанна Воина.

Я перенял от нее образ этих и некоторых других церковных действий. Когда пришла пора чрезвычайно пугавших меня Галиных болезней, я уже без смущения и с надеждой просил подмоги и у Богородицы, и у Христа, и у Николая Угодника. И вошло в привычку бывать в Храме у Миусского кладбища. Когда Галя ушла из жизни, у меня не было сомнений, где будет ее последний покой. На Миуссах, рядом с Храмом Веры, Надежды, Любови и Софии.

 

Я все так и сделал.

Но мое дальнейшее вхождение в церковь вдруг и сразу прекратилось. Вместе с нашумевшей, если кто помнит,  историей с Pussy Riot.

Российская женская протестная панк-группа. В 2012 году в храме Христа Спасителя ее участницы поднялись на амвон, где в течение 18 секунд, пока их не удалили охранники, пытались произнести слова песни «Богородица, Путина прогони!» Их арестовали и осудили к лишению свободы. «…Процесс над ними войдет в историю как пример средневекового мракобесия» (писатель Владимир Войнович). «Власть отреагировала на инцидент настолько неадекватно, настолько бездарно, настолько бюрократически тупо, что …вызвала отвращение к себе и к нашей доблестной юстиции» (писатель Борис Стругацкий).

Вот уж кого-кого, а меня ничуть не удивило поведение власти, идеология которой, а зачастую и образ действий такие безнадежно протухшие, старорежимно-просоветские… Но церковь… Известный музыкальный продюсер и композитор Максим Фадеев тогда сказал: «Сегодня ещё десятки тысяч людей отвернутся от церкви. …Множество людей повернётся в обратную сторону».

Нет, я не повернул «в обратную сторону» - от веры. А вот от церковников – да. Кинорежиссер Артур Аристакисян говорил о своих впечатлениях от судебного процесса над девушками: «Палачи, выдающие себя за жертв, бессовестные мужики и бабы, выдающие себя за потерпевших, лающие лагерные собаки в зале суда…» Весь этот абсурд и издевку над правосудием я в подробностях видел по телеку. Меня всего больше угнетали потрясающие крестами эти бессовестные мужики и бабы с искаженными ненавистью… даже не лицами, а (как это у драматурга Островского) «песьими головами». Будто их переселили из Первого канала, прямо от Андрея Малахова. Кружок точно таких же неистовых, возбужденных физиономий я несколько раньше увидел возле церкви у Миусского кладбища. Как раз после того, как клирики высокого сана призвали паству повсеместно провести то ли церковные собрания, то ли служения, то ли еще какие-то бдения, дабы потребовать как можно более сурового наказания опасным супостаткам.

В те дни атмосфера злобы, казалось, распространилась надо всей необъятной Россией. В каком-то взвинченном опьянении ее головешки раздували православные. Не знаю, какая их часть была действительно в «оскорблении чувств верующих», но то, что выходило наружу – по явному наущению церковного начальства – было бездарной театральщиной и тошнотворным набожным празднословием. Все настолько противоречило религиозной нравственности, как я ее понимаю, что открылось ясно, холодно и безусловно: это – не христианство! Или, скажем, не совсем оно (как тут не вспомнить про «осетрину второй свежести»). Вдруг подумалось: а ведь они и сами почти никогда не называют себя христианами, а только - православными. То есть словом сугубо профессионально-богословским, по существу термином. И, можно полагать, берут из учения Христа лишь то, что им доносят церковники в угодном для тех виде...

На беду, за полгода до того умер настоятель Церкви Веры, Надежды, Любови и Софии отец Борис, мой ровесник. Я не был с ним знаком, но своими проповедями, отношением к людям и просто образом своим он вызывал доверие и почтение. И мне еще не было известно, кто вместо него. Вдруг это будет чаплиноподобный служитель божий?.. Оговорюсь, это мое определение не имеет никакого отношения к великому комику Чарли Чаплину. А имеет – к Всеволоду Чаплину, бывшему тогда заметному чину Московского Патриархата. Тот, судя по всему, взял на себя миссию предводителя, заводилы «оскорбленных в чувствах» и идеолога «оскорбленности». Он мелькал всюду: в газетах, на радиостанциях, на телеэкранах.

«…Православные христиане имею все основания на то, чтобы требовать у государства наказать это преступление, и изобличить это преступление. Более того, нужно выявить тех, кто его организовывал… Если будет доказано что это экстремистская деятельность, оправдание экстремистской деятельности, это тоже нарушение закона».

«Я убежден, что Господь осуждает то, что они совершили. Я убежден, что этот грех и в этой жизни, и в будущей жизни будет наказан», - вещал Чаплин.

На вопрос журналистов о том, откуда ему это известно, ответил: «Я знаю, я считаю, что Бог мне это открыл». «Господь не только милует, но и карает болезнями, наказывает войнами, лишает разума». Христу «могут быть свойственны гнев и ярость».

И т. д., и т. п.

Нет нужды продолжать цитирование, но из всего произнесенного и написанного следовало: важнейшее в учении и заветах Христа - месть и ненависть. Самые нелюбимые мной человеческие свойства. Многие, я знаю, так и думают о Христе и поэтому испытывают к нему неприязнь. Но меня было не переубедить: Он – милосерден. Чаплин же был непреклонен: «…Бог это мне открыл, как и всей церкви открыл Евангелие. Он там обещает предельно жесткое воздаяние за любой грех. Почитайте Нагорную проповедь».

Я сильно удивился, но… почитал еще раз. Как всегда, с удовольствием и пользой. И, естественно, не нашел и полсловечка ни про какое, в том числе «предельно жесткое», воздаяние за любой грех. Ох, Чаплин, Чаплин… Так что мое опасение наткнуться на служителя культа с похожими умонастроениями возникло не на пустом месте. А когда воображение нарисовало его с ликом Всеволода Чаплина в окружении ошалелых, злых «бессовестных мужиков и баб» с песьими головами (вдруг вспомнился Франсиско Гойя с его Капричос!), эта апокалиптическая картина перекрыла дорогу в церковный дом.

 

Скажу честно, завидую священникам: их хорошей речи, умению общаться с собеседниками, находчивости, а прежде всего образованности. Не то что мы (я только о своем окружении): «все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь». Наверное, духовные академии не чета нашим университетам. Но вот что меня смущает: отсутствие всякой предположительности в суждениях, крутая безапелляционность (видимо, их так учат – быть всегда «наставником»). Впрочем, даже не это. А то, что под любое соображение способны подвести как бы неоспоримое подтверждение. Священное Писание тут – неистощимый кладезь.

Я не знаток Евангелия, а тем более Ветхого завета. Но знакомство с ними на досуге плюс нередкое обращение к ним при работе выработали убежденность: там при желании можно найти обоснование почти… чего угодно. Так что Чаплин безо всякого риска мог, не глядя в святцы, запросто в своих ратоборческих филиппиках призывать в союзники многоуважаемые человечеством тексты. Что он и делал («Мы это прекрасно знаем не только из истории, но и из того, как историю интерпретирует православная традиция. Мы это знаем из Священного Писания, из Ветхого и Нового Завета»). С Нагорной проповедью, правда, вышла осечка, ее-то все же следовало бы прочитать. Это не какая-нибудь метафизика, а конкретный факт. Если не знаешь – молчи в тряпочку.

Однако глупо было бы сетовать на Библию из-за такой «всеядности». Она создавалась (не важно кем и когда) веками – на тысячелетия. Для человека. А он с одной стороны не слишком далеко ушел от Адама с Евой, однако, с другой, все же потихоньку изменялся. И прилагать в 21-м веке к сиюминутным московским происшествиям истины, открывшиеся за три с лишним тысячи лет назад в откровении Моисея, надо бы, скажем так, с осмотрением. Это ясно и безо всякой Духовной академии.

 

…Как легко, можно сказать, одним дуновением – раз, и все – перенаправить мой легковесный ум в иную колею. На последних написанных словах вдруг захватила потрясающая затея: проследить по Священному Писанию, как менялись человеческие воззрения! Кто мне может это воспретить?.. И надо же, в какие-то эти секунды всплыли и конкретная тема, и даже некое подобие плана. Видимо, я давно исподволь, безотчетно, не отмечая зарубками памяти, как бы факультативно думал об этом.

ЭТО – любовь. А план простой: сопоставить «Песнь Песней Соломона» и тринадцатую главу Первого послания к коринфянам апостола Павла.

 

И вот…

…Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина.

От благовония мастей твоих имя твое - как разлитое миро; поэтому девицы любят тебя.

Влеки меня, мы побежим за тобою; - царь ввел меня в чертоги свои, - будем восхищаться и радоваться тобою, превозносить ласки твои больше, нежели вино; достойно любят тебя!

 

…О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои - как стадо коз, сходящих с горы Галаадской;

зубы твои - как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними;

как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока - ланиты твои под кудрями твоими;

шея твоя - как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем - все щиты сильных;

два сосца твои - как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями.

Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, пойду я на гору мирровую и на холм фимиама.

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!

 

…Я сплю, а сердце мое бодрствует; вот, голос моего возлюбленного, который стучится: "отвори мне, сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! потому что голова моя вся покрыта росою, кудри мои - ночною влагою".

Я скинула хитон мой; как же мне опять надевать его? Я вымыла ноги мои; как же мне марать их?

Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него.

Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка.

Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел. Души во мне не стало, когда он говорил; я искала его и не находила его; звала его, и он не отзывался мне.

…Заклинаю вас, дщери Иерусалимские: если вы встретите возлюбленного моего, что скажете вы ему? что я изнемогаю от любви.

"Чем возлюбленный твой лучше других возлюбленных, прекраснейшая из женщин? Чем возлюбленный твой лучше других, что ты так заклинаешь нас?"

Возлюбленный мой бел и румян, лучше десяти тысяч других:

голова его - чистое золото; кудри его волнистые, черные, как ворон;

глаза его - как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве;

щеки его - цветник ароматный, гряды благовонных растений; губы его - лилии, источают текучую мирру;

руки его - золотые кругляки, усаженные топазами; живот его - как изваяние из слоновой кости, обложенное сапфирами;

голени его - мраморные столбы, поставленные на золотых подножиях; вид его подобен Ливану, величествен, как кедры;

уста его - сладость, и весь он - любезность. Вот кто возлюбленный мой, и вот кто друг мой, дщери Иерусалимские!

 

…Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня.

 

…О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника;

живот твой - круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое - ворох пшеницы, обставленный лилиями;

два сосца твои - как два козленка, двойни серны;

шея твоя - как столп из слоновой кости; глаза твои - озерки Есевонские, что у ворот Батраббима; нос твой - башня Ливанская, обращенная к Дамаску;

голова твоя на тебе, как Кармил, и волосы на голове твоей, как пурпур; царь увлечен твоими кудрями.

Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоею миловидностью!

Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти.

Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее; и груди твои были бы вместо кистей винограда, и запах от ноздрей твоих, как от яблоков;

уста твои - как отличное вино.

 

…Приди, возлюбленный мой, выйдем в поле, побудем в селах;

поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки; там я окажу ласки мои тебе.

Мандрагоры уже пустили благовоние, и у дверей наших всякие превосходные плоды, новые и старые: это сберегла я для тебя, мой возлюбленный!

 

…О, если бы ты был мне брат, сосавший груди матери моей! тогда я, встретив тебя на улице, целовала бы тебя, и меня не осуждали бы.

Повела бы я тебя, привела бы тебя в дом матери моей. Ты учил бы меня, а я поила бы тебя ароматным вином, соком гранатовых яблоков моих.

Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня.

 

…Есть у нас сестра, которая еще мала, и сосцов нет у нее; что нам будет делать с сестрою нашею, когда будут свататься за нее?

Если бы она была стена, то мы построили бы на ней палаты из серебра; если бы она была дверь, то мы обложили бы ее кедровыми досками.

Я - стена, и сосцы у меня, как башни; потому я буду в глазах его, как достигшая полноты.

Виноградник был у Соломона в Ваал-Гамоне; он отдал этот виноградник сторожам; каждый должен был доставлять за плоды его тысячу сребреников.

А мой виноградник у меня при себе. Тысяча пусть тебе, Соломон, а двести - стерегущим плоды его.

 

Выписанные фрагменты по объему - чуть более трети знаменитой «Песни Песен», малюсенькой (по величине) части колоссальной книжищи Ветхого завета. Но как не поражаться проницательности древних евреев, включивших ее в канон основополагающих уложений человеческого существования! Легендарный царь Соломон славился не только Богом данной мудростью. Он еще построил великий Первый Иерусалимский храм, сочинил «Книгу Екклесиаста», притчи и псалмы. Не стоит упускать и того, что у него было 700 жен и 300 наложниц. И, несмотря на это последнее обстоятельство, у этого автора хватило сублимированной энергии (во Фрейдовском понимании) и просто мужской мощи написать еще и свою «Песнь Песней» - панегирик, да нет – настоящий гимн эротизму. Может быть, первый такой на земле (не знаю, что было в этом жанре, к примеру, в священных книгах Китая, Индии, Японии).

Пытаюсь представить, как были ошеломлены люди тем, что можно словами, в основном сравнениями (по-гречески – метафорами), выразить то, что до тех пор казалось невыразимым, не поддающимся пониманию, скрытым внутри «я», часто очень-очень важным, а то и мучительным, но не способным в чем-то запечатлеться вовне. И вот – запечатлено! Стал публичным, доступным осознанию живущий в каждом туманный клубок непостижимого желания, обладания, странно родственного насилию, но почему-то сладостного и непреодолимого.

Так, мне кажется, переходил инстинкт, дикий, как любой из них, в человечье чувство. Ветхозаветная литература в самом ее начале сочленила эротизм всякого смертного со скрытым в нем до поры, но заложенным в основе эстетизмом. Не сочетание ли, по большому счету, этих двух начал отличает нас, грешных, от всего прочего живого на земле?

Именно такого рода понимание (или ощущение), мне представляется, и побудило древних евреев включить «Песнь Песней» в основополагающий текст Библии. В одном из трактатов Мишны (часть Талмуда) сказано: «Весь мир не стоит того дня, в который дана была Израилю Песнь Песней, ибо все книги святое, а Песнь Песней — святое святых».

Но вот что нельзя обойти вниманием. Церковные толкователи наделяют это фундаментальное сочинение дополнительными, иносказательными смыслами. Более того, считают их главными, а то и единственно верными. Древнегреческий христианский теолог Ориген прямо сказал: «Если бы это («Да лобзает он меня лобзанием уст своих») не имело духовного смысла, то не было ли бы пустым рассказом? Если бы не имело в себе чего-либо таинственного, то не было ли бы недостойно Бога?»

Опять же все началось с древних евреев. Служители культа популярно объяснили им (и нынешние делают то же самое), что основное содержание «Песни Песней» - отношения Бога и еврейского народа. Туда же и славные православные мудрецы. Они утверждают, что Соломон в этом сюжете подробно описал любовь между Богом и человеческой душой. Существует постановление пятого Вселенского Собора, которое предает анафеме тех, кто считает, будто «Песнь Песней» говорит о любви между мужчиной и женщиной. Даже апостол Павел, сам прекрасный писатель своего времени, заявил, что в ней говорится о браке Христа и Церкви. И только папа Бенедикт XVI, пользуясь правом верховного первосвященника, просто и ясно сказал, что страсть и самопожертвование любящего в «Песне Песней» — это две половины истинной любви, желающей получать и дарующей.

Конечно, Богу Богово, но у евреев, между прочим, долгое время существовал запрет на чтение «Песни Песней» лицами, не до достигшими тридцати лет (30+). Сторонником подобного запрета был и Лютер. Так что и великие богословы, случалось, наряду со сверхъестественным пониманием окружающего проявляли и заурядный обывательский здравый смысл. А он почти всегда отчасти и ханжеский.

Экскурс в историю уникального литературного опуса хочу закончить стихотворением Анны Ахматовой.

Под крышей промёрзшей пустого жилья

Я мертвенных дней не считаю,

Читаю посланья Апостолов я,

Слова Псалмопевца читаю.

Но звёзды синеют, но иней пушист,

И каждая встреча чудесней, —

А в Библии красный кленовый лист

Заложен на Песни Песней.

 

«Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем». Вот сердцевина христианства, Нового Завета как новой морали новой эры человечества. Эта фраза из 1-го послания Иоанна – ключевая в Евангелии. Она не о любви к Богу и не о любви Бога. Бог не просто средоточие любви, не просто ее олицетворение: Он и есть Любовь. Но раз так, то Любовь есть Бог.

И все Евангелие буквально прострочено этим словом. Однако в поучениях апостолов оно фактически не имеет отношения к естественной человеческой эмоции. В них царит веление: люби Бога; люби ближнего своего; люби своего врага. Да, именно так, если хочешь жить в Боге. И тогда любовь становится твоей постоянной внутренней работой, твоим долгом. И так будет, пока не разовьется душа и эти божеские обязанности (как это в молитве: до̀лги наша) не обратятся для тебя в блаженство.

Как писал Оптинский старец преподобный Амвросий: «Если ты находишь, что в тебе нет любви, а желаешь иметь ее, то делай дела любви, хотя сначала без любви. Господь увидит твое желание и старание и вложит в сердце твое любовь». Я ничего не имею против этого совета, тем более что он совпадает с идеей Льва Толстого о самосовершенствовании, которой я, в отличие от «Войны и мира», был увлечен со школьных лет. Но этот совет не ложится в пандан к моему намерению прояснить кое-что для себя в многосложном понятии под названием «любовь».

Почему мне захотелось задержать свое и ваше внимание на апостоле Павле, на его Первом послании к коринфянам? Потому что, как мне кажется, его небольшой трактат из тринадцати положений тринадцатой главы послания содержит открытия, применимые не только к любви евангельской, вселенской, но и к частному, единичному, конкретному чувству души, раскрывающемуся не перед всеведущим Богом – перед человеком. Его, Павла, прозрения соотносимы с понятием нашего забубенного разума о людской любви, и именно поэтому ему, разуму, становится почти что доступной формула: Бог есть Любовь. А Любовь есть Бог.

 

Вот часть этих прозрений.

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я - медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, - то я ничто.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,

не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,

не радуется неправде, а сорадуется истине;

все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

 …А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

Павел вразумлял не очень сознательных жителей города Коринфа в неких актуальных в те дни вопросах, но хотел он того или нет, докапывался до такой глубины понятий, что люди из века в век замирают над начертанными им словами в глубоком раздумье.

 

Ведал ли апостол, что лет за 400 до него не менее умные люди старались осознать феномен любви? Хорошо образованный человек, он, скорее всего, знал. Но наверняка не мог этого проявить. Те умные люди были язычниками – древними греками. Но что еще ужасней – приверженцами гомофилии, которая, по понятиям христиан и самого Христа, есть грех. А во времена Классического периода Эллады она была, по крайней мере среди просвещенных людей, правилом хорошего тона. «Продвинутые» члены общества считали «пошлыми» субъектов заурядных,  «способных на что угодно». К примеру, «любить… женщин не меньше, чем юношей» (Платон «Пир»).

Кстати, о Платоне. Почему известный вид человеческого влечения называется «платонической любовью»? В любом словаре вы найдете что-то вроде этого: возвышенные отношения, основанные на духовном влечении, бескорыстные и романтические проявления чувств. Все это прекрасно, но почему именно «платоническая»? А, скажем, не «сократическая»? Ведь и у Сократа (как и у многих других его современников) были аналогичные умонастроения.

Сократ вообще был ох как коварен. Будучи внешне весьма непрезентабельным, он своим отточенным красноречием, мудреными софистическими ухищрениями доводил многих прекрасных юношей, можно сказать, до исступления, до готовности, а то и до страстной потребности отдаться этому невероятному мужчине. И тут вероломный философ делал финт: он высокомерно пренебрегал ими! Нечто вроде: «Я сколько не любил бы вас…»

Я не случайно чуть выше сослался на Платоновское сочинение «Пир». В нем «продинамленный» Сократом Алкивиад называет еще несколько имен товарищей по несчастью. «Обошелся он так, впрочем, не только со мной, но и с Хамидом, сыном Главкона, и с Эвтидемом, сыном Дикола, и со многими другими; обманывая их, он ведет себя сначала как их поклонник, а потом сам становится скорее предметом любви, чем поклонником».

Не вдаваясь в подробности сексуально-социального бытия Пелопоннесских городов-государств, отметим два обстоятельства интересующего меня вопроса.

В представлениях их населения «Эрот – бог древнейший. А как древнейший бог, он явился для нас первоисточником величайших благ». Однако аристократы духа презирали упомянутых выше пошлых, заурядных типов, которые «любят своих любимых больше ради их тела, чем ради души, заботясь только об удовлетворении своей похоти и не задумываясь, прекрасно ли это». Подобный индивид «к тому же и непостоянен, поскольку непостоянно то, что он любит. Стоит лишь отцвести телу, а тело-то он и любил, как он «упорхнет, летая», посрамив все свои многословные обещания. А кто любит за высокие нравственные достоинства, тот остается верен всю жизнь, потому что он привязывается к чему-то постоянному». Эти цитаты – из того же «Пира». Но внимание: в одной из них важное место занимает слово «душа».  А это понятие не менее фундаментальное для Евангелия, чем «любовь».

Так что же, можно сказать, что два учения сошлись в толковании важнейшей для людей материи – любви? Нет. В Писании начисто обойдена известная всякому здравому смертному явность: «Эрот для нас - первоисточник величайших благ». И первое из этих благ для современных людей – отношения между мужчиной и женщиной. Когда же они сложились в нечто, отличающееся, грубо говоря, от сексуального поведения прочих млекопитающих? То есть когда в человечестве возникла любовь в нашем повседневном, «обычном» понимании?

Случилось это в средневековье. В пору рыцарства и внутри его. Понятно, что рыцари пятнадцатого столетия сильно отличались, скажем, от воинов восьмого века. Но в нашем-то воображении это - Ланселоты и Роланды, Сиды, Персивали и Дюнуа, первостепенным для которых было поддержание личного достоинства. А главное содержание достоинства - в вере, чести и… в даме сердца.

Великий Сервантес в «Дон Кихоте» славно обстебал (чтобы не сказать «облажал») все это. Легко представить: к семнадцатому веку европейский «культурный код» был, видать, настолько заполонен рыцарским «глянцем», а то и масскультом, что многих грамотных от него воротило. Но именно это меня и ободряет: было что «обстебывать»! Значит, уж точно некий образ существования вошел в норму людского бытия. В том числе - и «дама сердца» как важнейшая форма отношений между мужчиной и женщиной. Отношений, уже качественно отличавшихся от запечатленных и в «Песне Песней», и в очаровательных сочинениях Древнего мира, и в Священном писании.

Я силюсь и никак не могу себе вживе представить того первого молодого рыцаря, который, очевидно, наслушавшись зачастую щекотливых, а то и вовсе греховных стихов и песнопений трубадуров или вагантов, однажды взял и соединил в своем сознании церковное «люблю» и образ своей возлюбленной. То есть кощунственно воздвиг ее на место… Бога. Обожествил. Более того, объявил об этом Urbi et orbi - городу и миру! По мне, это сродни открытию (изобретению) колеса в истории человечества.

Без сомнения, это противоречило церковному естеству. Но… оказалось любо привилегированному европейскому сословию, рыцарству. И идея, овладевшая массами, уж тут-то Карл Маркс точно прав, стала материальной силой. Так слились, в какой-то мере противоестественно, дух Библии и человеческая Любовь – основа цивилизованного взаимодействия двух исконных половинок homo sapiens.


15 апреля 2017 г.


  

   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Нравы
 Даты

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы