№29
    
 
 

 

 


Другие публикации этого раздела

http://obivatel.com/artical/56.html

http://obivatel.com/artical/21.html

http://obivatel.com/artical/80.html

http://obivatel.com/artical/131.html

http://obivatel.com/artical/164.html

http://obivatel.com/artical/187.html

http://obivatel.com/artical/233.html

http://obivatel.com/artical/244.html

http://obivatel.com/artical/280.html

http://obivatel.com/artical/302.html

http://obivatel.com/artical/324.html

http://obivatel.com/artical/361.html

http://obivatel.com/artical/382.html

http://obivatel.com/artical/397.html

http://obivatel.com/artical/423.html

http://obivatel.com/artical/449.html

http://obivatel.com/artical/466.html

http://obivatel.com/artical/477.html

http://obivatel.com/artical/509.html

http://obivatel.com/artical/558.html

http://obivatel.com/artical/559.html

http://obivatel.com/artical/562.html

http://obivatel.com/artical/599.html

http://obivatel.com/artical/618.html

http://obivatel.com/artical/623.html

http://obivatel.com/artical/639.html

http://obivatel.com/artical/667.html

   










Яндекс цитирования





       

Леонид ЛЕРНЕР
ЛЕВ  ХАЛИФ

Лене Лернеру

Слева

Следуя

С любовью

    Лев Халиф

Я получил этот автограф в первый же день нашей встречи, примерно через год, как вышла его первая книга стихов «Мета».

Я счастливый,

Потому что сплю без просыпу,

Потому что ухожу без спросу,

Достаю сигарету

И благодаря росту

Прикуриваю

От звездных россыпей.

Он был огромен и красив какой-то неземной мужской красотой. Я не знаю точно, когда он появился в Москве и вообще - оттуда взялся. Кажется, все-таки, из Ташкента. Потому что,  явно восточный человек, сразу же пришел к Назыму Хикмету. А в 1956 году весь литературный мир Москвы ошарашил целый разворот (на двух полосах!) стихов никому неизвестного Льва Халифа с посвящением Назыма Хикмета во всемогущей в то время «Литературке».

                        Детство

В солнечном городке,

Зима от дождей босая.

Мама гордая

Голод несет с базара.

Детство,

Детство – мечта

Быть сильным.

И я рос из одежды

Прямо в небо

Синее.

 

            Море

Чайку родит,

Чтобы пробовать высь,

Шевелит плавником

Глубина.

Синевы полотняный свист

Достает до песчаного дна.

Сколько жил –

Столько к морю

Хотел,

Сколько пел –

Столько слышался

Плеск,

Проползал холодок

Рыбьих тел

По руке,

Потерявшей вес.

Я в пустынях

Средь вымерших скал

Не делил своей жажды

Ни с кем.

Сколько жил –

Столько моря искал

От негаснущих волн

Вдалеке.

 

            Подошвам тесно

На мостовых недлинных,

Хочу с Землей

Вперегонки,

В бега.

Белогрудые дворники,

Как пингвины,

На твоих ютятся берегах.

Город мой,

Анкету любви к тебе

Я заполню в один вопрос

И глаза разотру о твою мозаику.

Я поэт

До корней волос,

А если волосы вылезут –

Стану

Прозаиком.

 

***

Золоту,

Отправленному в тигли.

Плавь нас,

Время!

Пробуй,

Но чеканя,

Не кроши

В разменную монету.

Ты до звона

В онемевшем камне

Нас пометь

Своей особой

Метой!

 

Я увидел его впервые в  знаменитом кафе хрущевской «оттепели»  «Аэлита». Туда рвалась вся Москва, потому что там был потрясающий джаз, картины лучших московских художников и  читали поэты. Халифа попросили что-то сказать. Он вышел к микрофону и сымпровизировап:

                        Ты как религия – живопись.

Кто Бог, а кто – без лица.

Или ты выродись, живопись,

Или выразись до конца.

Я дружил тогда с моей сокурсницей Людой Мокиной, светловолосой девушкой из Архангельска, где ее отец заправлял обкомом партии. И вдруг... Где-то с третьего курса она исчезла. Я спрашивал всех подряд – куда она пропала?

- Ушла  на заочный.

- Зачем? – изумился я.

- А днем работает в прачечной, чтобы кормить своего поэта – Льва Халифа.

После МГУ я шлялся по экспедициям, по Сибири – от Кемерово до Таштагола, края шорцев и медведей. И только вернувшись в Москву, снова увидел Льва Халифа. Он стоял на углу Харитоньевского переулка напротив газеты «Московская правда»  в толпе каких-то людей, которые рядом с ним казались карликами.  Был весел, сыпал шутками, от которых едва не валились с ног.

Я подошел и, выждав момент, спросил:

- Можно вас на минутку?

Он повернулся ко мне.

- Я друг Люды Мокиной. Мы учились на одном курсе.

- Все ясно. Пойдем со мной. Она будет рада.

И повел меня по Харитоньевскому до переулка Чаплыгина, где мы свернули и поднялись на третий этаж ближайшего дома. Открыл дверь и крикнул: «Людка, я к тебе дружка привел».

То была коммуналка. Выйдя из кухни, Люда удивилась и просияла: «Леня! А мне говорили, что ты навсегда в Сибирь уехал. Вернулся...  Сейчас ужинать будем».

Мы с Халифом присели на диван, и он достал с полки свою «Мету», тоненькую, в мягком переплете, но в оформлении знаменитого Шварцмана.

- Значит,  дела идут? Разворот в «Литературке»  - и вот уже книга.

- С момента того разворота восемь лет прошло. Восемь! И вот только первая книжка, да с такой цензурой: лучшие стихи повыбрасывали.  У Люды отец – секретарь обкома. Как узнал, что мы сошлись,  приставил ко мне «мальчиков». Каждый шаг отслеживают, в «Арагви», где я сидел с друзьями, такой скандал устроили. На следующий день статья в «Известиях» - «Халиф на час». Думаю, заранее подготовили. После этого  никуда -  ни строчки.

- Как же ты живешь?

- Вот, Людка кормит. А иной раз и обоим жрать нечего.

Он говорил об этом без всякой злобы, с насмешкой. Мы были оба ноябрьские, оба, можно сказать, Стрельцы. Мне казалось, что мы чуть ли не ровесники. Но он тут же пригласил меня на свой  тридцать пятый год, обогнав меня на семь лет.

С тех пор мы практически не расставались. Я тогда начинал свой театр в МГУ, но теперь подчас пропускал репетиции. Я неизменно приходил к нему с куском мяса и бутылкой дешевого вина. Лев смеялся, потирал руки и говорил: «Ладно, на шахматах отыграюсь».

Мы жарили мясо, заливали его вином и играли в шахматы.  То были чудесные вечера, полные юмора и хохм.  Хохмил, в основном, Лев, неистощимый остроумец. «На сцену выбежал Отелло, загримированный под Мордвинова, - начинал он, отодвигая из под шаха короля. И когда получал мат, резюмировал: «Когда бы жен своих/Душили мы за шалость,/То даже б завалящих не осталось».

Показывая книгу Юрия Трифонова (в то время властителя умов московской интеллигенции), в одном рассказе ловил его на плагиате. Ибо блестящее четверостишье, которым орудовал один из его героев, принадлежало именно Халифу. Теперь его многие знают и цитируют при случае.

 

                     Из чего твой панцирь, черепаха?

                     Я спросил и получил ответ:

                     Он из пережитого мной страха

                     И брони надежней в мире нет.

 

Поэты редко бывают остроумцами, но  у Халифа чуть ли не в каждой, между прочим сказанной, фразе таилась какая-нибудь хохма.

Я познкомил  его со своими друзьями и. бывало, мы вместе шлялись по Москве, заглядывая в разные кафе в поисках красивых девушек, пили кофе и смеялись так, что на нас с удивлением взирали из-за соседних столиков. Порой доходило до «мелкого хулиганства». Останавливая девушек где-нибудь на улице, Лев обращался к ним с изысканной галантностью: «Не будучи представленным, разрешите познакомиться – поебаться не интересуетесь?» Некоторые впадали в шок, иные просто хохотали, но бывали и такие, что принимали его предложения всерьез. Халиф не был бабником. И оставлял нас со страждущими неведомых страстей, а сам, сославшись на дела, отпралялся в ЦДЛ – тот самый, о котором со временем написал уничтожающий памфлет.

Подчас он огорошивал меня неожиданным предложением.

 - Старик, у тебя есть наготове красивая девочка?  Да нет, не мне. Приехал писатель Владимир Максимов с Байкала, наверняка с омулем. Поехали к нему, но нужна красивая девочка, он любит.

Я позвонил одной  биологине, которая ходила ко мне в студию. Она была из любительниц приключений и сразу согласилась. Мы встретились у черта на куличках  в  Бескудниково, где в какой-то однокомнатной хрущевке обитал этот, в будущем великий Максимов, которого боготворила вся русская эмиграция, ведь он был главредом знаменитого «Континента».

Дверь нам отворил  какой- то человечек, держа ее на цепочке: «К Максимову нельзя, не велел никого пускать». Но Халиф грозно крикнул: «И друзей нельзя?! А ну, отвори!» Человечек испуганно открыл и пошел за нами, что-то  бормоча под нос. Первой шла Лариса, за ней я, сзади Халиф. Коридор вел к двери настежь распахнутой комнаты и продолжался на кухню. И тут произошло нечто: заглянув в комнату, Лариса вдруг отчаянно закричала: «Куда вы меня привели? Боже мой, какой ужас, я здесь не останусь!»

Я протолкнул ее чуть вперед, в сторону кухни, остановился возле комнаты. Здесь все было перевернуто вверх дном, а на диване валялся сплошь заблеванный человек.

- Это Максимов, - подсказал Халиф. – Сейчас оттащим его в ванну и отмоем.

Но тут раздался новый крик, ужасней первого. Лариса уже подошла к кухне и завопила, как ужаленная.

- Господи! Куда я попала? Смотри! – указала она мне, подскочившего к ней.

В кухне лежал матрац, посреди которого лежала порядочная куча дерьма. 

- Пустите меня! - кричала Лариса. -  Я уезжаю!

- Да  не пугайтесь вы так, - забормотал человечек, назвавшийся саратовским писателем. – Ничего страшного,  мы люди пишущие.

Был убран матрац, Максимов уже плескался в ванной, саратовский нес ему туда новую одежду, мы быстро прибрались в комнате, вымыли пол и наконец впустили Ларису, усадив ее возле камина. Появился явно посвежевший Максимов в джинсах и модной куртке, поцеловал Ларисе руку: «Извините, бывает. А вы просто очаровательны. Как вас зовут?»

Через несколько минут мы пили армянский коньяк, ели байкальского омуля и Халиф, как всегда с насмешкой, наставлял Ларису: «Тебе повезло, девочка. Ты побывала у великого писателя и увидела такое, что не каждый увидит. Поздравляю, красавица!»

Ночью мы ловили такси и Халиф, следуя за Ларисой, как всегда, острил: «За тобою семеню, я тебя осеменю». Она смеялась.

Нет, он не был бабником. И в свое время оценил человеческий подвиг своей будущей жены, дочери секретаря обкома, который, в конце концов, проклял свою дочь, круто изменившую все его планы.  Ей готовили блестящую партию – крупного дипломата, а она... 

В «Мете» я прочел, адресованное Люде:

Ты все поешь.

Ты вся поешь

Мелодией,

Слышной еле...

Я руками коснулся

Твоих волос –

И руки мои

Запели.

 

Цветы в твою честь

Не сорваны,

Сваты вперед

Не высланы.

И платят еще недорого

За стихи,

Что в честь твою

Писаны.

 

Дары

Не дарил особые,

Не слал караваны с платьями

Да вместо шелков

И соболей

Одел

Я тебя объятьями.

Хочешь-

Все

Что ни есть

Сияния

Я отдам

В твои волосы светлые,

Хочешь

Перстни

Зажгу Саянами,

Чтоб тяжелыми были,

С ветрами?

 

А пока

Пусть в ночах

Будет выткано

Имя твое

Любимая

Родная свет - Викторовна

Страна моя Людмилия!

 

Но когда я вошел в их дом, я вскоре заметил, что многое уже было по–другому. Они почти не разговаривали, он редко бывал дома и подчас ни с того ни с сего набрасывался на нее с бранью. В таком случае я вставал между ними: «Слушай, старик! Еще одно такое слово – и я уйду».

Он вдруг смущался, клал свою большую руку мне на плечо и уверял: «Все!.. Извини».

Но эти срывы продолжались, и я удивлялся хладнокровию Людмилы, которая в это время что-то вязала или вышивала. Она была мастерица на все руки и у нее было немало заказчиков.

А безработный Халиф наслаждался свой известностью, которая в те годы ничуть не уступала кумирам молодежи Евтушенко, Вознесенскому, Рождественскому. Его хохмы гуляли по всей Москве. Особенно на Евтушенко, которого Халиф терпеть не мог. В широко известном стихотворении Евтушенко строчки «Она спросила шепотом, а что потом, а что потом...» в  пародии Халифа звучали так, что все умирали со смеху: «Она спросила шепотом – куда суешь, ведь ж.. там».

На входе в ЦДЛ стояли аж три полковника. У них муха бы не пролетела. Но Халифа пускали, как самого заслуженного. Он заходил в ресторан и тут же сразу с нескольких столиков неслось: «К нам, к нам!» Его кормили и поили за то, что он потешал. И даже  с других столиков тянулись послушать – что там этот Халиф нынче откалывает.

И вдруг... Все изменилось. Он перестал мне звонить, как обычно,  и как бы куда-то пропал. Я как-то зашел в ЦДЛ и спросил: «Не видели Халифа?» Оказалось, он сидел в том же ресторане, один (!), вовсе не тяготясь своим одиночеством, ел и пил с удовольствием.

Я ушел. Но чудеса продолжались: вскоре появились его стихи в «Известиях» (где когда-то его поносили в фельетоне), что-то про космос. А вслед за тем вышла вторая книга стихов «Стиходром».  И его тут же приняли в Союз писателей. Вероятно,  цекашный  папа Людмилы смирился-таки с неудачным зятем, тем более, дочь уже была беременна. Мы не виделись год. Я в это время женился, и вдруг он позвонил и пригласил в гости  (вот именно – в гости!) в новую квартиру в Сокольниках, пожалованную Литфондом.

Я приехал. Он был угрюм, не сыпал остротами. Люду не увидел – она так и не вышла из другой комнаты.

А спустя полгода снова позвонил. И я поразился: голос был так же насмешлив, с хохотками.

- Я тут кое-что написал – в прозе. Называется «ЦДЛ». Дать не могу никому – приезжай, почитаешь.

Я, конечно, явился мгновенно. На столе лежала солидная рукопись. Я припал и прочел. Вот кое-какие отрывки из этой сумасшедшей книги:

                                            «ЦДЛ»

           Центральный Дом Лилипутов

«... Три карлика в дверях. Как на засекреченном заводе».

Каждая строка – афоризм. Афоризм, убивавший наповал.

«Нет мира под фикусами ЦДЛ.

 Есть Совет – да что он посоветует.

Есть товарищеский суд.

Да какие они товарищи!?

Ни таланта, ни отчества.

Маяковский боялся затеряться среди лилипутов.

Лилипуты истребляли великанов.

Со времен Маяковского этот муравейник увеличился в тысячи раз!

Ничего, кроме почерка, кривого и ученического.

Все хотят быть писателями.

Врачи писательской поликлиники – и те престали лечить .

Пишут!

Первый карлик ЦДЛ, родственник булочника Филиппова.

Помнит анекдоты про артистов – принят в Союз писателей.

Анекдот!

Маршалы и генералы, массовики-затейники,

Культрегеры и осведомители....

Один из них стал на Западе обозревателем советской литературы.

При всем кажущемся вандализме и неразберихе – здесь, тем не менее – четкий порядок. Как в казарме – субординация и чинопочитание.

Творчество без горения. Унылая самодеятельность.

Дом литературы. Здесь всем дают жить безбедно. Всем, кроме родившихся поэтами.

Литературная канализация!»

 

Бичующая книга Халифа как бы предвосхитила будущее этого Дома. Нынче осталось только название – ЦДЛ. Сегодня это обычный проходной двор. Пустота, скука, забвение...

Вероятно, он давал читать эту «поэму» не только мне. А потому о ней вскоре узнали и в ЦДЛ. И поражались, как мог овеянный   литературными благами  написать такую мерзость.

Расправа была короткой. Халифа буквально вышвырнули из Союза писателей и предложили убраться куда угодно, чтобы духа его не было.

Он уехал в Америку с маленьким сыном. Мы не переписывались. Но до меня доходили слухи, что Люда, едва прибыли в Америку, открыла свое дело: ремонт мужской и женской одежды. И очень быстро нашла заказчиков. Американцы, оказывается,  очень бережливы. Дочь секретаря обкома, она, как я уже упоминал, оказалась редкой мастерицей по пошиву, вязанию и вышиванию. Чему обучала и весь быстро собравшийся к ней коллектив.

С Халифом она рассталась.  Как он жил все эти годы, мало кому известно. Его «ЦДЛ», конечно, был напечатан. И, думаю, он получил имя. Но жил от гонорара до гонорара в разных изданиях. В  2001 году в «Новом журнале» опубликовал весьма странную поэму «Пастернак».

Все знали о его почти братской дружбе с Назымом Хикметом, который помог ему стать на ноги. Но я никогда не слыхал в наших частых разговорах об этой поездке в Пастернаку, скорее всего придуманной. К Пастернаку, который в те годы был на краю отчаяния.

 И этот замученный Пастернак якобы живо интересуется его судьбой. А Халиф в своем репертуаре: «Хвост трубой стоит передний, да и задний не поджат».

Каким-то образом в эту поэмы проникает артист Борис Ливанов и заступается за Халифа: «Борис, не предавай его анафеме, ты сам приговорен к костру...»

В общем, какая-то смутная поэма. По всему чувствуется, что Халиф очень одинок. Хотя изредка видится с сыном. Но сколько я его помню, он всегда был сильным. Недавно ему исполнилось 85. Мир его не забыл. О нем часто пишут в Интернете, дают его портреты.

Что ж, старина Халиф. Я ведь всего на семь лет младше тебя. И тоже старик. Помню годы нашей дружбы. Все-таки неплохое было время. Не правда ли?..


24 сентября 2016 г.
   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Даты
 Нравы

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: