№29
    
 
 

 

Книга продается в книжных магазинах.

 

См. по ссылке:

http://www.obivatel.com/artical/550.html

 

См. по ссылке: 

http://www.obivatel.com/artical/593.html


Другие публикации этого раздела

http://obivatel.com/artical/34.html

http://obivatel.com/artical/110.html

http://obivatel.com/artical/150.html

http://obivatel.com/artical/177.html

http://obivatel.com/artical/198.html

http://obivatel.com/artical/234.html

http://obivatel.com/artical/253.html

http://obivatel.com/artical/278.html

http://obivatel.com/artical/315.html

http://obivatel.com/artical/333.html

http://obivatel.com/artical/358.html

http://obivatel.com/artical/381.html

http://obivatel.com/artical/402.html

http://obivatel.com/artical/411.html

http://obivatel.com/artical/428.html

http://obivatel.com/artical/468.html

http://obivatel.com/artical/491.html

http://obivatel.com/artical/498.html

http://obivatel.com/artical/528.html

http://obivatel.com/artical/551.html

http://obivatel.com/artical/557.html

http://obivatel.com/artical/584.html

http://obivatel.com/artical/590.html

http://obivatel.com/artical/621.html

http://obivatel.com/artical/627.html

http://obivatel.com/artical/642.html

http://obivatel.com/artical/663.html

   










Яндекс цитирования







       

Александр ЩЕРБАКОВ
ШЕЛОПУТ И ПРОЧЕЕ

Продолжение. См. НАЧАЛО

Однако я странным образом благодарен редакции за эту ее безусловно неприглядную акцию. Очень своекорыстное, чисто авторское чувство. Ведь я бы ни за что не решился честно и прямо выразить свою оценку активного услужения нынешней «Комсомолки» шкурным интересам Кремля – слишком велика ностальгическая власть минувшего. А в микрособытии с «Рагу из синей птицы» все, как на ладони, и выявилось. И я сейчас с легким сердцем могу выразить потаенную надежду. Пройдут эти – нет, не окаянные, а просто мерзопакостные – дни и вернется время, в котором «не боятся правды как таковой, ее знают и чтут», и будет «шанс побеждать красивым и умным, пусть и с поколоченными в драке башками» (цитата из одного текста Галины, посвященного журналистике). И, может быть, тогда новые даровитые мастера нашего дела помянут нынешних обитателей «шестого этажа» - просто за то, что сохранили «бренд». Но возобновят «старозаветные» традиции Инны Руденко, Василия Пескова, Ярослава Голованова и их соратников, всегда умевших сохранять профессиональное достоинство и порядочность.

Вторая глава

I

Что же ты не хочешь войти в интернет? Знаешь же, что при вашей какой-то уродской связи я могу поговорить с тобой только по скайпу.
Короче, поздравляю тебя с днем рождения. Живи долго и, желательно, с душевным спокойствием

Это было мое последнее, электронное, письмо Сашке, нашему сыну, жившему в Израиле, отправленное в день его 56-летия. За 23 года до этого он со своей семьей уехал туда на ПМЖ. И, пожалуй, все эти годы мы с Галей слышали одну и ту же его ламентацию: не с кем поговорить! Его страстью, еще с детства, были беседы с нами. При любой тематике, даже самой бытовой, он изощрялся увести их в некую философию, увидеть поводы для полемики, с увлечением спорить, время от времени нас же еще и как бы увещевая: поговорим же спокойно! В случаях, когда терпел очевидное поражение, обычно говорил: «Все равно я среди нас всех умнее». На что Галя со смехом отвечала каким-либо забавным украинизмом.

- Тупа людына!

По словам Сашки, самой крутой его ностальгией была тоска по этим нашим словесным утехам.

Уход Галины из жизни сильно сблизил нас, насколько это возможно при существовании в разных странах. И был вполне естествен мой совет: «Хорошо бы, чтоб тебе кто-нибудь поставил на компьютер скайп. Мы могли бы тогда разговаривать, минуя телефон». Ответ: «Насчет присоединения моего компьютера к фигне, позволяющей говорить с тобой свободно по телефону, поговорю с Сашей». Саша – это Сашкин сын, наш внук, компьютерный спец-профессионал. Он, конечно, все сделал. Мы получили возможность трепаться всласть. В результате переписка между нами постепенно сошла на нет, и ее архив скуден. Не мог же я предвидеть, что когда-то в голову мне взбредет превратить ее в каркас книжки воспоминаний.

Жаль. Ведь мне по моему существу противопоказано писать что-либо вроде: «Он сказал… А я ответил… Он возразил…» И т. д. То есть могу и так, но только в деталях, не в сути. Для сути необходимо «мясо» информации. Природной, естественной, самородковой.

Всего больше наших взаимных емэйловских посланий относятся к 2010 году. Их и приведу.

Тема: Сумбур

Батюшка! Привет!
Мне было трудно писать письмо, потому что я нахожусь в некоторой растерянности. Если помнишь, ты предложил мне заявить свои права на наследство, и я отказался. Но после этого мне в голову начали лезть всякие не самые благородные мыслишки. Дело вот в чем. В принципе меня вполне устраивает, и я считаю справедливым, что на настоящий момент маминым наследником являешься ты. Но, извини, мне горько об этом говорить, - что будет потом? Я напоминаю, что с юридической точки зрения я тебе чужой, и наследником первой очереди в какой-то, я надеюсь, очень далекий момент времени станет Катя, если ты не оформишь какое-то иное конкретизированное завещание безразлично в чью пользу. А вот когда-нибудь судиться с Катей и вступать в какие-то с ней дрязги я не имею ни малейшего желания. Но, с другой стороны, я считаю несправедливым, если моя сестра, к которой я, несмотря ни на что, продолжаю неплохо относиться, получит все после родителей, которых обгадила. …Хотя не против, чтобы она получила то, что ей положено. Поэтому я хочу расставить точки над "i" и заявить о своих правах. Еще раз подчеркиваю, что дело не в деньгах, а в принципе.
Кроме того, в заявлении считаю уместным упомянуть, чтобы в дальнейшем ограничить Кате поле для маневра, что лично не имею никаких имущественных претензий на квартиру и оставляю за тобой право распоряжаться ею по собственному усмотрению. Другими словами, я хочу подчеркнуть, что между нами с тобой с юридической точки зрения не существует конфликта интересов.

Я начинаю главу с этого письма не только потому, что оно первое по хронологии, но и чтобы поскорее пройти внутренне сложное для меня место повествования.

…Я узнал его, когда ему было почти два года, влюбившись на всю жизнь в его маму. То, что тогда появилась еще одна моя глубокая привязанность, Галя считала естественно обусловленным, предопределенным: «Если мужчина полюбил женщину, он не может не полюбить и ее ребенка». Я не оспаривал это очень, по мне, зыбкое утверждение. Просто знал об одновременно появившихся двух разных чувствах – к женщине и к маленькому человеку. «Два в одном» - это про меня. И казалось естественным (почему-то!), что и мальчишка проникся ко мне теплотой. Не хочу растекаться мыслью по древу, скажу одно: мы так и прожили отведенные нам пространство и время в этом сердечном созвучии.

Именно поэтому мне всегда казались ненужными, более того, коробящими наши отношения мысли о их бюрократическом оформлении, типа усыновления. Когда Сашка стал большим и пришла пора выписывать аттестат зрелости, он спросил: «Батюшка, тебе очень важно, чтобы в нем была фамилия Щербаков?» (До того момента он десять лет учился под этим неймом, взяв и самовольно записавшись под ним еще в первом классе. Нам, легкомысленным взрослым, это было тоже «прикольно». Но документ о среднем образовании надо было оформлять в соответствии со свидетельством о рождении.) Я не раздумывал и секунды: «Какая разница, что там будет написано?» А между прочим, оказывается, надо было кое о чем и подумать, а именно – о маячивших вдали наследстве и завещаниях.

Из помещенного здесь письма ясно, что между Сашкой и его сестрой, нашей дочерью Катей, джентльменом и миссис уже почтенного возраста, пробежала какая-то кошка. Она возникла в связи с распространенным в Интернете перед самой смертью Гали сочинением Кати. Та, «итожа то, что прожила», обнаружила единую причину своей не очень ладно сложившейся судьбы – и по здоровью, и по личной жизни, и по карьере – в несчастливом детстве. Она чувствовала, что ее не любили родители, не заботились о ней, как следовало бы, не давали необходимых для благодатного бытия знаний, навыков и т. д. Сашка, который рос в той же семье, ни с чем этим не был согласен. В этом и таилась причина «не самых благородных мыслишек» о наследстве.

Меня же волновало совсем другое.

 

«То, что ты написал, вовсе не сумбур, а нормальное деловое письмо. Действительно, твое юридическое положение после того, как я умру, в смысле наследства никакое. Но ты про меня плохо подумал, если считаешь, что я не понимаю этого и не думал об этом. Мы говорили об этом с нотариусом в том смысле, что я оставляю наследственное завещание тотчас, как только сам вступаю в права наследства, в чем бы оно не заключалось.

Теперь о наследстве. О какой квартире ты говоришь? Если о той, где живу я, то она не входит в наследство. Ты вероятно забыл, о чем я тебе говорил: мы с Галиной Николаевной ("получатели ренты") заключили договор с Климовым Александром Константиновичем ("плательщик ренты") о том, что "получатели ренты по настоящему договору передают бесплатно в собственность Плательщика ренты принадлежащую им на праве общей долевой собственности квартиру, расположенную по адресу..." и т. д. И ты, и Катя, видимо, можете оспаривать это, но, как я понимаю, выиграть дело вам не удастся. Договор составлен грамотно, даже справки о вменяемости моей и Г.Н. к нему приложены.
Остаются:
Деньги, которые Г.Н. скопила на своих счетах (у меня пока не было времени посмотреть ее сберкнижки, но, думаю, там должно быть что-то 1,5 - 2 миллиона рублей);
Наш скарб, который я не знаю, как оценить и как поделить;
Предстоящие и будущие гонорары Г.Н.;
Литературные права Г.Н.
Скажу честно, после того, как мы распорядились квартирой, у меня из всего этого болит душа за литературные права. Есть Катя, которая с пренебрежением относилась к дару Г.Н. ("вздорная женщина, которая вообразила себя великим писателем"), и есть ты, который к ее творчеству относился холодновато и не очень-то его знает. И вот теперь каждую ее публикацию (или другое творческое применение ее писательского наследства) я должен буду согласовывать с вами. И в результате больше ничего не будет. А у меня после ее ухода остался один смысл жизни: доделать по мере сил и возможностей то, что не доделала она. И когда ты пишешь, что "дело не в деньгах, а принципе", то, согласись, принципы у нас разные».

 

Тема: Огорчение

Я, как и предполагал, расстроился, получив твой ответ. По-видимому, возникло некое недопонимание.

Я всегда был и буду на стороне тебя и мамы, и к наследству это не имеет никакого отношения. Более того, ни о каком наследстве я никогда не думал и на него не рассчитывал. Мне неудобно об этом напоминать, но когда-то… вы все деньги… истратили на Катю, даже не поинтересовавшись, может, и я тоже в тот период времени нуждался в подпитке. Хотя я жил в Израиле с двумя тогда еще детьми на съемной квартире, а Катя в своей собственной только с одной Лясей, но "нуждалась" в улучшении жилищных условий. Но я это воспринял спокойно, считая, что это ваше право решать, кто является слабым звеном, а меня, как я полагаю, вы всегда относили к сильному звену, если не брать в расчет мою склонность к выпивке. Но вся эта история никак не повлияла на мое отношение к вам и Кате. Я любил и люблю вас такими, какие вы есть, включая и ваши недостатки. А я надеюсь, ни ты, ни мама не считали и не считаете себя совершенством.

 Теперь более конкретно.
 Я не случайно упомянул квартиру. Я прекрасно помню, что она переходит после твоей смерти к Шурику (Александр Климов, первый муж Кати. –
А.Щ.). Но ты, слава богу, жив и, надеюсь, проживешь еще много лет. А годы, как ты хорошо знаешь и сам, людей меняют. И ты по каким-либо причинам в какой-то момент времени можешь захотеть расторгнуть договор пожизненной ренты. Ты ведь не продался в рабство. И именно из этих соображений я специально подчеркнул, что у меня нет с тобой конфликта интересов, и я не оспариваю и не собираюсь оспаривать твои прошлые и будущие решения, какими бы они ни были.

Теперь о каком-то туманном для меня пункте в отношении маминых литературных прав. Я просто не понимаю, о чем идет речь. Это все равно, как будто бы я начал говорить с тобой на медицинские темы как с коллегой-профессионалом. О каких согласованиях ты ведешь речь? Что ты должен со мной согласовывать? Я знаю, что ты делал и будешь делать все так, как это было бы лучше для мамы и для ее памяти. Так и делай. Я не вижу, в чем может заключаться мое участие. Ты ведь профессионал, а я в этих вещах, о чем ты наверно, забыл, просто не разбираюсь. А если тебе просто формально понадобится моя подпись, то ты ее всегда получишь.
Я обратил внимание, что ты с некоторой обидой заметил, что я прохладно отношусь к маминому творчеству. Но разве меня можно за это упрекать? Я разве могу регулировать то, что мне нравится или не нравится? Есть много общепризнанных великих авторов, к которым я отношусь намного более прохладно, чем к маме, но разве это умаляет их величие? Я ведь только один из читателей, а у мамы их миллионы. Так кому интересно мое мнение, которое я всегда держал при себе и в дальнейшем не собираюсь им делиться? А мама для меня прежде всего не писательница, а мама. Но я первый откушу голову тому, кто попытается принизить ее литературные заслуги. Я по характеру мафиозный человек. А значит, всегда отстаивал и буду отстаивать интересы своей семьи. То есть мамины и твои. А мое личное мнение останется при мне. Внутри семьи. Вы - такие, какие вы есть. Но и я - такой, какой есть. И это никак не изменишь.

 

Забыл написать, что не понял, в чем разница наших с тобой принципов. В этой фразе прозвучал оттенок противопоставления тебя мне. Еще раз подчеркиваю, что никакого намерения ущемлять твои или мамины интересы у меня нет и не было. Меня вообще огорчает то, что я вынужден заниматься этим вот делом. По мне лучше бы мама была жива и ты прожил бы еще сто лет.

Вы с мамой все-таки плохо меня знаете. Необходимость решать денежные вопросы, касающиеся меня самого, всегда вызывала у меня отвращение. Впрочем, я всегда успешно отстаивал интересы других.

 

«А чего же здесь непонятного? Если дело не в деньгах, то, значит, оно как-то связано с Катькой. Так? А мне, по сравнению с пятьюдесятью лет счастья жизни с Галей, мелкие деревенские катеринские козни - вообще тьфу. И совсем другое дело - доделать по мере сил и возможностей то, что не доделала Галя. Вот, если хочешь, мой принцип».

 

«Саша! Я благодаря твоему письму окончательно понял, в чем "гносеологические" корни катиной бредятины: неверная или неполная информация, восполняемая собственными домыслами. Раз уж пошел учет наших с Г.Н. прошлых доходов и расходов, то… первый большой расход был на ваше, твое, Лерино и Сашенькино, жилье. На Катино - был второй. Но, Саша, у нас было двое детей, и я не мог ожидать, что придет время и будут сравниваться расходы, на кого потрачено больше. Катька, как я понял, считает себя обделенной.

Второе. Очень неправильный расчет на то, что я расторгну договор с Климовым. Здесь - соединение человеческих отношений и юридически-материальных. Кто бы почти каждый день возил Галю ко мне в больницу? А кто бы возил ее на обследования и на капельницы - еще до больницы? Кто бы сделал подъемными все мои похоронные дела? Кто меня послезавтра повезет на хлопоты по устройству памятника? Кто бы договаривался об удобном приеме у нотариуса? Кто бы по моей доверенности собирал всякие справки для наследственного дела? Кто устроил для гостей обед в день сороковин? Если понадобится, кто будет меня пристраивать в приличную больницу? Кто пойдет разбираться в налоговую инспекцию, которая выкатила неправомерный налог на квартиру? Таких вещей уйма, а я все еще неполноценный индивидуум (вот это письмо пишу полдня, раз в десять медленнее, чем делал это раньше). Будет ли лучше - большой вопрос. Так что без Климова и его Татьяны - мне гроб. Это же единственные в пределах досягаемости близкие нам люди.
О литературных правах. Поскольку Г.Н. не оставила завещания, то они, эти литературные права, входят "в пакет" всех прочих завещательных дел. И если нас, наследников, трое, то они и делятся на три части, то есть имеется наследник в трех лицах. Пример. Я сейчас готовлю том публицистики Г.Щербаковой. Для его издания надо заключать договор со всеми тремя правообладателями. А потом издательство вынуждено вступать с ними во взаимоотношения по разным поводам: по содержанию, редактуре, оформлению и черт его знает по чему, связанному с выпуском книги. Или другое. Несколько молодых режиссеров загорелись снять киноальманах по книге "Яшкины дети". И снова - та же история: договор, утряска сценария и т. д. - и снова с тремя рылами. В общем, здесь много чего бывает, чем я сейчас и занимаюсь. И все это может пропасть. От сознания одного этого у меня физически болит сердце.
Меня, повторяю, во всей этой истории волнует лишь это.
Одновременно хочу тебе сказать (и это никак не связано с предыдущей фразой), что с удовольствием и с радостью передам тебе все деньги, которые со счетов Г.Н. перейдут в наследственный фонд (я, честное слово, не знаю сумму - Сбербанк должен сообщить ее в нотариальную контору). Уверен, это бы Галя одобрила».

 

Тема: Прошу прощения

Ситуация с каждым новым посланием становится все глупее. По крайней мере, так кажется мне. Ты как будто защищаешься и пытаешься мне что-то объяснить. Глупости все это. Мне глубоко наплевать на наследство и делай с ним, что хочешь. Мне так же, как и тебе, смешны катины инсинуации, которые не вызывают ничего, кроме жалости. Жаль только, что написанное мной было понято как попытка позаботиться о собственном благополучии, а это не так. Просто, в отличие от тебя, я намного более циничный человек и стараюсь смоделировать все возможные даже малоправдоподобные ситуации. И, в первую очередь, чтобы не пострадал ты и память о маме. А на простом языке это означает, что я за справедливость, и вполне приветствую отторжение ваших средств в пользу любых иных лиц, которые могут оказать реальную помощь на месте, а не болтают языком, как я. Расслабься, батюшка. Я никому не предъявляю счет… Вполне возможно, что я что-то неправильно понял.

 

«Саша! Ты в моих бестолковых письмах не можешь разобраться, я на сей раз в твоем кое-что не разумею. Ну, и ладно. На всякий случай еще раз скажу о том, что "ты (то есть я) пытаешься мне что-то объяснить".

1) Я хочу, покуда жив и в своем уме, единолично управлять творческим хозяйством Гали. Когда меня не будет, этим управлять будешь по завещанию ты и кто-то еще в Москве (сейчас не знаю) - из числа хорошо разбирающихся в предмете.
2) Все деньги со счетов Г.Н., которые перейдут в наследственный фонд, я пересылаю тебе (это где-то в сентябре-октябре).
3) Я сам, е.б.ж., в это же время оставляю завещание».

 

II

Батюшка!
Я не в большом восторге от того, что написал, но на досуге прочти.

 

Это была середина мая 2010 года. У меня не было и следа мысли, что некто осуществит то, что сделал Сашка за неполные два месяца после ухода Галины. Но мысль – объект управляемый, а вот чувство… Оказалось, на самом донышке моего существа метался, придавленный грубым весом разума, огонек обиды. Не позволяя ему выбиться из подполья, я тем не менее… жаждал ответа на обвинения и упреки дочери. И признался в этом перед собой самим только тогда, когда прочитал присланный Сашкой очерк «Отчего умерла моя мама, писательница Галина Щербакова», осознав тогда, что ведь, в сущности, на всем белом свете только от него и могла исходить эта охранительная сила. Сам я был не в состоянии защитить покойную Галину, поскольку не мог себе позволить вступить в препирание с собственной дочерью.

 

«Саша! Я не берусь об этом судить с точки зрения формы - я при чтении был слишком занят содержанием (черт с нею, с формой). А по содержанию - все в вышей мере достойно, умно. Главное - нравственно: защищаешь того, кто сам уже не может себя защитить. (Увы, и ко мне это относится; я еще жив, но, ей Богу, не могу от такого защищаться.) У тебя есть какие-то свои оценки того или другого, которые с моими не совпадают. Это нормально и правильно. Будь готов к тому, что на тебя постараются опрокинуть бочку дерьма. Но уж взялся за гуж...

Я в тексте какое-то количество слов поменял, они относятся к фактологии: даты, цифры (сделал их красным цветом). Еще вот что.
- О том, что было по 60 рублей на рыло. Напиши - по 95. Просто раздели мою зарплату - 380 р. - на четыре. Конечно, были и еще какие-то расходы, кроме еды и одежды, но и у меня были какие-то гонорары.
- Откуда взялась информация о школьной золотой медали у Гали? Такая медаль была не у нее, а у меня.
- Не точная фраза "они содержат твою семью" (в смысле мы - семью Кати). Мы им всегда давали деньги: на машину - одну, другую; на какие-то дыры в бюджете; на какие-то обновки и т. д. Но это не входит в понятие "содержат".
Вот, собственно, и все. По ходу чтения поправлял отдельные запятушки и опечатки.
Забыл тебе сказать вот еще что. Написано так, что интересно читать и хочется узнать, что там дальше. По мне, это очень важно. Что же касается чисто языка, то, на мой взгляд, есть перегруженность сложными синтаксическими оборотами (а ля Толстой), есть недостаточно напряженная работа по поиску слов ("пишу, как дышу, легко и просто"). К чему еще придраться? Частая повторяемость однородных иронических и саркастических приемов. А так... "Вот стихи - а все понятно, все на русском языке" (кажется, Твардовский). Это же у тебя не новелла. Скорее, публицистика, а точнее - эпистолярный жанр. Было бы странно наблюдать в нем что-нибудь вроде, например, изящества О. Уайльда или какие-то иные "красоты стиля".

 

Тема: Просто так.

Батюшка! Вчера, если я ничего не путаю, было два месяца с тех пор, как умерла мама. Я не забыл, просто вчера не позвонил. Полагаю, что, возможно, по каким-то высшим законам справедливости неуспешность моих предшествующих попыток поместить свой ответ Кате в "Самиздат" была связана с тем, что это должен был сделать именно ты в день маминой смерти.

Приятно, что ты назвал мою писульку "эссе". Я прочитал и выяснил, что, несмотря на твою и мою дальнейшую вычитку (что, возможно, было ошибкой), в тексте достаточно много опечаток. Ну, и фиг с ними.

Начал писать рассказик от имени женщины и про женщин. Может, мне пора обратиться к сексологу. Не знаю, что получится и хватит ли у меня запала остаться женщиной до конца.

 

«Раз письмо "Просто так", то я просто так сообщу, что за загвоздка была при передаче твоего эссе в «Самиздат». В «Самиздате» стоит устаревшая версия Word, а у тебя (как и у меня) немного более современная. И чтобы там материал раскрылся, его нужно сохранить как "Документ 97-2003" (есть такая строчка под грифом "Тип файла"). Это относится ко всем материалам, которые ты передаешь тем, у кого на компьютере стоит старый Word».

 

Хотел было дать тебе в глаз за то, что в своем предисловии назвал мою "защиту" примитивной, но передумал (Речь о публикации Сашкиного сочинения в моем интернет-журнале «Обыватель». – А.Щ.). А, по правде, здорово, что ты разыскал и поместил мамины фотографии. Они, слава богу, успокоили меня, подтвердив, что мои воспоминания детства не врут, и великолепно вписались в текст. И еще я в очередной раз подумал, какая мама красивая, и ты, кстати, по молодости очень даже ничего.

 

«Я так обозвал "защиту" сознательно. Чтобы: 1. Дать читателям лишний повод проявить их вкус и оценить чисто литературные достоинства автора. 2. Подчеркнуть истинность содержания (что для меня важнее всего, уж извини). О катиной возможной реакции ты мне сообщай. На такое чтение в Интернете у меня нет никаких сил и времени. И так слишком много их ушло в ущерб Гале на эту стыдно бездарную катавасию имени Шпиллер (слава богу, не Щербаковой и не Режабек!)».

III

Батюшка! Нет ли у тебя каких известий из Эстонии? Моя "Библиотека" - не "Война и мир". Пусть вякнут что-нибудь, хотя бы из вежливости. Отрицательный ответ автору интересен не менее положительного. 

 

«Из "Вышгорода" звонили. Твой опус им понравился. Но, считают, требует редактуры, и этим сейчас занимаются. Хотят поставить в ближайший номер. Но тут нужно набраться терпения. Они выходят раз в два месяца, а к тому же у них случаются сдвоенные номера».

 

С чего начать? С «Вышгорода» (он же Эстония)? Или с Сашкиного опуса? Пожалуй, с «Вышгорода». Но это намерение увлекает мое изложение в неожиданную временну̀ю воронку. В глуби ее видятся северный городок Красноуральск в первые послесталинские годы, кирпичная «красная» школа № 1. Там в девятом-десятом классе есть трогательная девочка-беляночка. Почему-то она часто болеет, но это не мешает ей быть отличницей. У нее твердый характер, она пишет стихи и вообще, по-видимому, очень развита в литературном отношении. Когда нам дали задание написать свободное сочинение по мотивам «Вишневого сада», она удивила многих, меня в том числе, самой темой: «Недотепство  и наша современность». Мы с Колей Тамбуловым, моим другом, довольно тупо острили («небось, с самой себя писала»), но в глубине души не могли не признать оригинальность сочинения и самобытность его автора.

Я и тогда знал, и сейчас считаю, в девочке было все, чтобы в нее влюбиться. Но вот же, именно этот, может быть, самый узловой в жизни момент абсолютно не зависит ни от наших помыслительных желаний, а еще удивительней – ни от личных качеств гипотетичных «объектов». Наши с Колей пассии обретались в соседнем, параллельном классе.

Нет, она оказалась отнюдь не недотепой. Мы снова встретились – на первом курсе отделения журналистики Уральского университета. Для меня это было не слишком важным событием – как почти и все, что происходило непосредственно в моем «ближнем кругу»: я существовал в обширности и опьянении магией Большого Города, которым стал для меня Свердловск. Возможно, это была психологическая особенность сильно близорукого человека (о чем я тогда еще не ведал): видеть действительность общим планом, панорамно, «вообще», а не то что под носом. И воспринимать окружающее, может быть, поверхностно, но… взахлеб.

 

…И вот еще одна существенная миссия социальных сетей: восстанавливать, пусть хотя бы на время, связь когда-то хорошо знавших друг друга людей. Так в 2009 году мы встретились во Всемирной паутине с моей однокурсницей Таней Лин, которая в шестидесятые годы была еще Чистяковой, она ныне живет в Германии. Благодаря случившейся, еще до моего инсульта, нашей небольшой переписке я могу пунктирно, если не сказать точечно, дать отчет о тогдашней моей свердловской жизни.

Саша! Прочитала интервью, как захватывающий детектив. (Речь об интервью со мной «Человек, который придумал «Эхо Москвы» - в русскоязычном журнале «Русский базар». – А.Щ.). Страшно интересно! Мы ничего этого не знали… Как это случилось, что я ничего такого не знала? А при ком ты работал в "Журналисте"? При Егоре Яковлеве?
Я совсем не помню, что ты уходил на заочное. Наверное, потом вернулся. Во всяком случае, у меня ощущение, что ты всегда был.
 
Мы слушаем "Эхо" через компьютер. Иногда "Свободу". У нас есть несколько российских телевизионных программ. Но мы их почти не включаем, только в очень редких случаях, как, например, сегодня, когда будет о Высоцком. А смотрим, скорее, тоже слушаем, RTVI, чаще "Особое мнение". Не всякое, разумеется. Я, например, только Шендеровича, моего любимого Радзиховского, Киселева...

 

«Таня, привет! Письмо я получил, спасибо за него. Задержался с ответом из-за сложения разных мелких хлопот и по домашним делам, и по другим. При Егоре Яковлеве я в "Журналисте" не работал. Был тогда в "Комсомолке" при Ю.Воронове и Б.Панкине и, естественно, влюбился в "Журналист" Е.Яковлева и решил, что туда надо обязательно попасть. Попал, когда там редактором был В.Жидков.

 Незамеченность моего ухода на заочное объясняется просто. Я был на редкость неаккуратным посетителем лекций и др. форм обучения. Как проклятый просиживал в сессии практически сутками в читалке на 8 Марта, а в прочее время, дорвавшись после своей глухомани до высококультурного Свердловска, в основном шастал по разным местам (например, в консерватории подружился с преподавательницей Иветтой Викторовной Трамбицкой, познакомился с начинающим композитором Вадимом Биберганом - его музыка в фильме "Начало", бывал у них на семинарах и кружках, как-то затащил туда и Валю Логинова), раза два в неделю таскался в Оперный, не пропускал новинок симфонического оркестра в филармонии - а их тогда при Павермане и Фридлендере бывало много, ну, и т. д. А когда перевелся на заочное, со стороны мало что изменилось. Пока не уехал в Челябинск, жил в том же общежитии по Чапаева, 20 и в сессии сдавал экзамены и зачеты со своим же курсом, то есть вместе с вами. Преподаватели-лапочки ни разу не отказали мне в этом. Окончил в тот же год, что и все, но не летом, а в начале ноября.
Я, видимо, во многом совпадаю во вкусах с вашим семейством. Из 3-4 моих любимых журналистов на первом месте - Леня Радзиховский. Я его знаю тоже с "Огонька". Он тогда уже был известным автором, но профессиональную жизнь журналиста (в смысле заработка) начинал именно у нас. И в 19.00 по пятницам (а ранее по четвергам) меня можно очень расстроить, поменяв в "Особом мнении" Радзиховского на кого угодно».

Саша, спасибо за обстоятельное письмо, которое многое "прояснило" в твоей студенческой биографии. Оказывается, мы так мало знали друг о друге. Какой интенсивной духовной жизнью ты жил в те годы!..

 

«Таня! Три свердловских года дали мне заряд и колоссальный пинок на долгое время. Но один из важнейших фактов того времени - это когда я надел твои очки и только благодаря этому впервые узнал, что я колоссально близорук и что на самом деле мир выглядит совсем не так, как я думал многие годы (вот ведь какая дикая жизнь). А ведь еще до этого в военкомате меня впервые проверили на таблице и тут же заподозрили в симуляции, закапали ведро атропина и еще три раза заставляли придти, чтобы удостовериться и написать: негоден к службе в мирное время, годен к нестроевой в военное…»

 

Та военкоматская комиссия сыграла важную роль в моей жизни, сняв проклятие, под которым в нашей стране рождается всякий малец мужского пола, называемое «священным долгом». Это пример извращения понятий. Долгом гражданина (обыкновенным, не «священным»), согласно Конституции, является защита Отечества. Что вовсе не равно поголовной подневольной рекрутчине. Враки, что страх перед солдатчиной возник лишь с массовым распространением «дедовщины», а в достославные советские времена мальчишки как манну небесную ждали призыва в армию. Может быть, так и было в довоенные времена, но в пятидесятые годы угроза учителей и, что важнее, родителей – «Будешь плохо учиться – пойдешь в армию» - звучала так же зловеще, как: «Тебе одна дорога – в рабочие». (Вот же удивительно: через какие-то 30 лет после провозглашения «государства рабочих и крестьян» принадлежность к этой касте стала в общественном мнении зазорной, если не сказать постыдной.)

В те годы по городам и весям нередко грохотали сапоги строевых маршей пехоты с непременным громогласным исполнением одной и той же песни, в припеве которой были слова: «Стоим на страже всегда, всегда,/Когда прикажет страна труда…» А в конце его был призыв: «Дальневосточная, смелее в бой! Краснознамённая, смелее в бой, смелее в бой!» С течением времени эти ритуальные пешеходные демарши сходили на нет, покуда совсем не прекратились. Но пока мне доводилось их видеть, будь то на северном Урале или южном, на просторах Тихого Дона, всегда звучал именно этот немудреный шлягер: «Дальневосточная, смелее в бой! Краснознамённая, смелее в бой!» Такой, видать, был приказ: строевое передвижение непременно совмещать с прославлением какой-то «дальневосточной».

Могу высказать предположение, почему коллективные уличные прохождения множества сапог вызывали во мне смесь тоски и боязни. Одновременно и даже раньше вошедшего в городское обыкновение солдатского топота мы привыкли к регулярным проходам по улицам арестантов местного отделения ГуЛАГа. Видимо, на работу и с работы – под бдительным взором охранников с автоматами, одетых, между прочим, тоже в форму армейских воинов. Шелестение и клацанье булыжной мостовой под подошвами и узников, и солдат, сбитых в безликую массу, ассоциировалось с подневольностью, несвободой и рабством. Бравое по словесам «дальневосточное» песнопение почему-то всегда было не радостным, а вымученным и обреченным. По странной аналогии в памяти возникал хор… девушек из оперы Верстовского «Аскольдова могила», который тогда еженедельно звучал в обеденном концерте по заявкам Всесоюзного радио: «Ах, подруженьки, как грустно/круглый год жить взаперти!/Из-за стен лишь любоваться/на широкие поля!/Нам и песни не веселье:/от тоски мы их поём…»

Насколько оптимистичней была воинско-студенческая самодеятельность, которую я усвоил за время «военки», еще до судьбоносной комиссии, давшей мне «вольную». Канцонетта исполнялась на мелодию «Прощания славянки».

Нет, не зря изучали мы тактику,

Может, завтра в смертельном бою

Вспомним нашу солдатскую практику,

Защищая отчизну свою.

 

Прощай, не грусти,

Напрасно слез не лей,

Лишь крепче поцелуй,

Когда вернусь из лагерей.

 

Батарея, веселей шагай…

Почему «батарея»? Потому что журналисты должны были к окончанию университета сделаться младшими лейтенантами запаса по ведомству «бога войны» - артиллерии.

Ну, а я, освободившись от угрозы быть забритым в казарму и одновременно – именно поэтому! - от необходимости учиться обязательно очно, тут же стал искать штатную редакционную работу. Исходил при этом из природного убеждения, что журналистика как профессия – «ремесло — мелкое ручное производство, основанное на применении ручных орудий труда, личном мастерстве работника…» И нашел такую работу – ответственного секретаря заводской многотиражной газеты «Резинщик».

Прошло совсем немного времени – и точно так же, благодаря выявленному военкоматом несовершенству организма и ровно по таким же побудительным мотивам, поступил мой однокурсник Юра Зотов. Только его газета называлась «Инструментальщик».

Запомнилось лето 1958 года. Наших ребят и девчонок выдуло вон из города – кого на практику, кого в военные лагеря. А «мы, работники всемирной великой армии труда», с одной стороны, но еще «свои ребята» для факультета, остались едва ли не одни в общежитии, где не шатко не валко шел ремонт, перемещая нас из комнаты в комнату, с этажа на этаж. Славное выдалось время! Работа не слишком измождала нас, и мы вволю предавались культурным развлечениям, благо те годы были богаты на высококачественных гастролеров.

Был на нашем счету еще поступок, скажем так, сомнительного свойства. Наши совместные размышления-мечтания о профессиональном будущем однажды привели нас в горком комсомола. Там шла запись добровольцев на какую-то великую сибирскую стройку. Мы выразили горячее желание участвовать в ней на любом уровне – но в качестве журналистов. Нам сказали: будет такая необходимость – нас позовут. Слава богу, не позвали.

Однако наш досуг занимали не только эстетические развлечения и соответственные высокоумные беседы. У каждого из нас было по два дня в месяц, ставивших ребром вопрос: что делать? Это были дни аванса и получки. Привычка к безденежью, как ни удивительно, в каком-то смысле развращает. Возникающие вдруг в кармане «лишние» купюры попервоначалу, случается, взывают к неким поступкам невысокой пробы…

Короче, существование вовсе не записных шалопаев, а выходцев из сугубо трудовых семей каким-то очень естественным образом обогатилось регулярными ресторанными развлечениями. Предвижу вопрос: ну и что?

И тут же вспоминаю курьез, случившийся 1 сентября 1955 года, в наш первый университетский день. Александр Иванович Курасов, зам. декана историко-филологического факультета, произносил перед первокурсниками напутственную речь. Рассказ о славных традициях УрГУ и о кардинальном отличии вузовской учебы по сравнению со школьной завершалась информацией о том, что приветствуется в поведении студента, а что, напротив, возбраняется и даже карается вплоть до… Увенчивалось установочное выступление фразой, которую я запомнил навсегда: «Ну, и конечно, в нашем городе есть заведения, куда мы категорически запрещаем вам заходить. Например, рестораны».

Далее предстояла первая лекция по ОМЛ (Основы марксизма-ленинизма) в самой большой аудитории № 3 – она, как вводная, читалась сразу не только для журналистов, но и филологов. А перед ней ко мне подошел Толя Бауков, будущий староста нашей группы (ни я, ни он этого, естественно, еще не знали), и, хитренько подмигнув, сказал: «А я знаю, здесь совсем рядом есть один ресторан. Сходим после лекции?..»

У ресторана не было уличной вывески. Он был на втором этаже Дома крестьянина (вот парадокс: крестьян уже давно не было, только колхозники, а Дом крестьянина в самом, может быть, индустриальном городе страны был).

Мы заказали по порции килек пряного посола с яйцом в майонезе («Что мы, есть сюда, что ли пришли!») и по 200 (кажется!) граммов водки. В тот день я узнал показавшееся мне экзотичным слово «майонез» и постарался с помощью нехитрых мнемонических приемов запомнить его. А еще сподобился впервые воспринять главный продукт нашего национального пития.

Безусловно, я не был алкогольным девственником. Невозможно было им быть в краю советского булата и русских самоцветов, где буквально в каждом доме круглый год в разнообразных емкостях, норовя расшатать их, пенилась и бесновалась молодая брага. Чтобы потом, утихнув, стать зрелым спутником уставшего, разделить радость счастливого человека, объединить  общим чувством теплую компанию... Или… добавить свой специфический оттенок чаю в бабушкином доме. Дедушка, Алексей Григорьевич, был очень строгим и, конечно, не позволил бы потчевать маленьких чем-либо сомнительным для здоровья. Мне доводилось слышать, как и он, и бабушка Александра Васильевна гневались на легкомысленных горожан, потреблявших не вполне выдержанную, плохо очищенную брагу.

Большая часть моего детства прошла в постоянных очередях за съестным: хлебом, молоком, маслом, сахаром (а кто еще мог это делать при родителях-учителях?). Так вот, в дни, когда в Третьем магазине (их у нас, кроме него, было: Седьмой, Горелый, Стеклянный и на Левинке) «выбрасывали» сахар, я, несколько раз перезанимая очередь – «в одни руки» давали 500 граммов, - осознавал: это в основном на брагу. Водка была в продаже всегда и, как я понимаю, недорогая. Но к ней относились критично и даже пренебрежительно, называя ее – «Три сучка», с намеком, что сварганена она из опилок.

Магазинное спиртное я испробовал в девятом классе первого мая. Тогда после нудной ходьбы на демонстрации мы, ватага мальчишек, купили все в том же Третьем магазине две бутылки «Сливянки» и распили их в квартире славного парня Эдика Капилова. Нечто подобное потом повторялось не раз, но как-то мы всегда избегали именно водки. И вот пришла пора…

…В этом было что-то дикарское. У очень многих сограждан, особенно из захолустья, понятие «ресторан» вызывало ассоциации: водка, распутство, содом… Помните Адама Козлевича из «Золотого теленка» с его авто «Эх, прокачу!»? «Пассажиры… являлись под покровом темноты. Они… начинали с невинной прогулки за город, но мысль о водке возникала у них, едва только машина делала первые полкилометра. По-видимому, арбатовцы не представляли себе, как это можно пользоваться автомобилем в трезвом виде, и считали автотелегу Козлевича гнездом разврата, где обязательно нужно вести себя разухабисто, издавать непотребные крики и вообще прожигать жизнь». По-видимому, такое же отношение к ни в чем не повинному «торговому заведению, где можно получить кушанья и напитки», было у нас. Включая и Александра Ивановича Курасова, между прочим, бывшего фронтовика, и вообще руководство факультета, а может быть, и всего Уральского государственного университета имени А.М. Горького.

Полагаю, я дал исчерпывающий ответ на свой собственный вопрос, что могло быть крамольного в возникшей у нас с Юрой Зотовым привычке посещать свердловские рестораны. Да ничего… если бы в голове все еще не гнездились остаточные понятия ильф-петровских арбатовцев: коль уж пришел в ресторан – так пей. Представьте, ни разу у нас не возникло и тени мысли изменить этой жизнерадостной парадигме. Конечно, приподнявшееся материальное благосостояние позволяло обставить наше фривольное отдохновение (нет, все-таки был прав замдекана!), его, так сказать, краеугольный камень (каково сказано – именно про жидкость), основательной закуской. Но! Есть занимательное психологическое свойство организмов – импринтинг: прочное впечатывание в память  некой информации, которая становится сверхустойчивой в течение очень длительного времени, а то и всей жизни. Каждый раз, раскрывая ресторанное меню, я в первую очередь заказывал кильку пряного посола с яйцом в майонезе. Она всегда была в арсенале холодных закусок любого уважающего себя заведения в Свердловске, предоставлявшего гостям спиртное.

Более того, я с удовлетворением обнаружил эту благородную кулинарную традицию и в уютном Челябинске (такую характеристику этого важнейшего в моей жизни города дал его уроженец, мой однокурсник Лёня Доброхотов). Когда там я впервые пригласил в ресторан мою новую и, как оказалось, пожизненную любовь Галку Режабек, то на автомате попросил для начала подать нам шампанского и кильку с яйцом. Что подарило моей суженой один из вечных сюжетов для устных рассказов о том, каким я был вахлаком до встречи с ее особой. Однако в этом вопросе мы так никогда и не сошлись. Я по сию пору убежден, что именно килька пряного посола всегда хороша или в пандан, или в пикантный контраст с любой выпивкой. 

…Бывало, по утрам после давешних кабацких посиделок мы, я и Зотов, просыпались припахивающими папиросным дымком при том, что мы оба некурящие, а в головах клубился «Сиреневый туман». Иногда, дабы отмахнуться от всего этого, я прибегал к физической культуре. Ворочал чьи-то, а скорее, «всехные» гантели, оставшиеся в комнате, при этом выслушивая оглушительное Юрино «Ах-ха-ха». Утирая слезы, он вещал:

- Посмотрите на человека, который по вечерам укорачивает беспутную жизнь беспробудным пьянством, а утром - ах-ха-ха - старается ее продлить по рецептам «Пионерской зорьки»!.. И по безлюдному этажу гулко раскатывался неподражаемый хохот, который меня так и подмывало назвать Гомерическим смехом.

…Без малого через 60 лет я открываю книгу его прозы «Триник и другие» и на ее титульном листе перечитываю рукописное Зотовское четверостишье:

Да здравствует

товарищ Саша

и да продлится

дружба наша.

 

Вскоре я покинул Свердловск ради работы в челябинской областной газете «Комсомолец». И уже из писем друзей-студентов узнал, что на бывшее мое место на заводе резиновых технических изделий пришел еще один наш однокашник Леша Еранцев. Но гораздо большее впечатление на меня произвела другая новость: Юра Зотов женился на Люде Глушковской.

Пришла пора сказать: именно Люда Глушковская была автором знаменитого сочинения о месте недотепства в нашей современности, а потом и моей однокурсницей. Странно, но известие об этом бракосочетании раздосадовало меня. Спрашивается, почему? У меня же тогда было столько собственных самых различных переживаний. Причем тут Люда и Юра? Но, видимо, мои давнишние мысли о несомненных Людиных достоинствах, втайне признанных мною намного раньше Зотова, пробуждали уродливое подобие какой-то беспредметной ревности. Типа «собака на сене». Мол, эта девушка достойна лучшего… Лучшего – чего? Чем Зотова?..

Он всегда был высокоинтеллигентным и добрым человеком. Высокого класса журналист, талантливый поэт и прозаик. Эту на редкость дружную и преданную друг другу пару я видел в последний раз в конце января 2015 года. Они прибыли в Москву по делам, в конце поездки выкроили немного времени и заглянули ко мне на час-полтора. Юра подарил мне свою новую книгу. На сей раз он надписал на ней:

Александру Щербакову

Не отлёживай боков

Милый Саша Щербаков:

«мы» пред Галочкой в долгу –

Вдруг да дёрнусь: а не лгу?

Нил Нерлин

Нил Нерлин – его творческий псевдоним. А Галочка – моя жена, всегда безо всяких усилий становившаяся эмоциональным центром любой шатии-братии вокруг себя. Наше уральское микроземлячество не было исключением из этого правила.

Я, прочтя дарственное посвящение, заметил: «О, наконец-то ты научился писать нормальные стихи». И в ответ услышал его знаменитое громыхающее «Ах-ха-ха». Мою шпильку можно было считать запоздалым откликом на остроту чуть ли не шестидесятилетней давности на счет рецепта от «Пионерской зорьки». Однако в шутке был и более актуальный намек. Дело в том, что все последние годы не могу постигнуть стихи Нила Нерлина, ну не доходят они до меня. Умом понимаю их сверхзадачу: исключить проникновение несущественных, лишних сущностей, гарантируя господство отобранных, тщательно выделенных лексем - обнаженного образа и предельно сжатого словесного звука. Но вот беда: запечатленные на бумаге отображения не отзываются во мне смысловым эквивалентом.

Л.Г.

СЛОГ – полупустынь лепестки

                                                      (но когда

колючей тоски)

                                   - Потерпи еще

                                   - Да

Я привел это единственное стихотворение только из-за посвящения Л.Г., которое расшифровал, как Людмиле Глушковсвой. По этой «наводке» я и почувствовал, о чем речь, «прочитав» и остальное, что было «вычеркнуто» на стадии написания. Но я убежден, есть люди, гораздо более меня восприимчивые к творчеству такого рода, и для них стихи Нила Нерлина - подлинное преподношение. А я вспоминаю крохотный эпизод, может быть, имеющий отношение к становлению поэтической личности будущего Нила Нерлина.

Другой мой близкий товарищ-однокурсник Леня Доброхотов еще на втором курсе сочинил стихотворение, начинавшееся строчками: «Если жизни тупое лезвие/Причиняет острую боль…». Однажды в нашем разговоре Юра сказал:

- Ленька не прав. Надо написать «Если жизни ржавое лезвие/Причиняет тупую боль…» На мое возражение, что в Доброхотовском оригинале есть эффектное противопоставление «тупое – острое» Зотов сказал:

- Зато прислушайся к звучанию: Если жизни ржавое лезвие…

Одну журнальную подборку своих стихотворений он назвал – «Увидеть голос». Так вот, услышать голос поэта Нерлина мне легко и весело. Действительно, жизни ржавое лезвие – впечатляет. Но я хочу – и увидеть. Может быть, еще и сумею?..

На первой странице другой своей книги, стихотворной, Юра-Нил надписал:

Ах Саня

будь здоровье с нами

ещё попашем

и не снами

Ах, Юра, не знали мы в тот день, что тебе осталось пахать всего четыре с половиной года. В конце мая 2015-го позвонила Люда и сказала, что Зотов скоропостижно скончался. Нет, «не снами», а в яви, от сердечной боли.

 

1960-й, год окончания университета, распулял свежеиспеченных дипломированных журналистов по самым разным точкам необъятной родины. Насколько помню, Зотовы-Глушковские оказались где-то очень далеко на востоке, кажется на Камчатке, потом переместились на самый крайний запад, в Калининград, а более чем три десятка лет назад сподобились стать жителями цивилизованной Эстонии.

В относительно новом времени нас сблизило уже следующее за нами поколение. Антон, сын Люды и Юры, окончил среднюю школу. Юра позвонил нам и попросил нашего Сашку, окончившего второй курс медицинского, разведать какие-то детали поступления в этот вуз. Сашка благородно вызвался стать «шерпой» Антона при восхождении на эту гору, что, возможно, отчасти предопределило дальнейший путь Зотова-младшего. Вместе с отцом он приехал на абитуриентскую сессию. Они поселились в нашем доме, благо мы с дочерью Катей в основном обретались на даче в Мамонтовке. Эта вступительная эпопея открыла новый этап отношений между нашими семьями. Антон стал студентом, а Люда, когда приезжала в Москву, - нашим желанным гостем. Скажу откровенно – в первую очередь в этом сыграла роль большая благожелательность Гали, которая, видимо, почувствовала что-то общее в собственном и Людином душевном складе. Та отвечала трогательной привязанностью.

Как-то в очередной приезд она попросила просветить ее в вопросе, с чего нужно начать, если хочешь сделать новое издание. Это было начало девяностых годов, когда как грибы взбухали (и чаще всего вскоре лопались) самые разнообразные газеты, журналы, агентства. Не избежал этого поветрия и я. В общей сложности я насчитал три газеты, придуманные мной и подготовленные под моим чутким руководством – причем даже дошедшие до типографии и продажи, полностью готовый к производству журнал и еще сколько-то (три или четыре) регистраций предполагаемых СМИ. Так что я чувствовал себя вполне подкованным в вопросе. И посоветовал однокашнице, коль у нее уже есть ясное представление о содержании издания, начать творческую часть с создания графического макета, а деловую, еще до разговоров с инвесторами, с составления сметы.

Вряд ли это полученное от меня ценное знание сыграло большую роль в судьбе вышедшего в 1994 году в Таллине журнала, но судя по тому, что он по сей день выходит, не сыграло в ней и роковую роль. Помню, тогда и Люда, и Юра звонили, спрашивали мнение о названии литературно-художественного общественно-политического журнала. Они сами склонялись к «Вышгороду». Название было прекрасное, о чем я им и сказал.

Двадцать лет жизни первоклассного, без малейших скидок, журнала для умных и просвещенных, сделавшего бы честь любой, помимо эстонской, столице, - это сродни журналистскому и издательскому подвигу. Вся творческая часть редакции (по май 2015 г.) – два человека: Глушковская – главный редактор, Зотов – заместитель главного редактора.

Время от времени появлявшаяся в нашем доме Люда, как хитроумная лисичка, выведывала, над чем работает Галя (что вообще-то никому не удавалось – и правильно: суеверие в творческих делах вовсе не предрассудок, а техника безопасности), и частенько увозила в эстлянскую страну отрывки из будущих книг Щербаковой. Могу привести не один документированный случай такого «пиратства», впрочем, свершавшемся при авторском попустительстве.

В первом номере «Вышгорода» за 2000 год напечатан большой отрывок романа «Уткоместь, или Прошение о Еве». Это единственная публикация с таким названием. Случилось так. Я, как обычно, был первым читателем законченного романа и попросил автора поменять в названии «прошение» на «моление». Чтобы ассоциировалось не с челобитной или апелляцией, а с заклинанием, ектенией. Галина сразу согласилась. Но «Вышгород» уже вышел с «прошением». Фрагмент, кстати, завершался послесловием, подписанным уже известными вам инициалами Л.Г.

Году в 84-м Таллинн посетила какая-то иностранная деле­гация журналистов. Мы, газетчики, давали (безусловно, по ука­занию свыше) пресс-конференцию. Мне запомнился один вопрос, заданный после отбитых наотмашь (потому что предусмот­рены были заранее) «провокаций» насчет палдиских атомных подлодок и тому подобного. «Почему у вас закрыта тема люб­ви между подростками?» Замешательство в наших рядах дли­лось чуть дольше положенной паузы, и я выбросила руку, что­бы опровергнуть: «Неправда! Сейчас в кинотеатрах Эстонии как раз идет фильм «Вам и не снилось» - о школьной любви...» Если бы не Галина Щербакова с ее юными героями Романом и Юлькой (современными Ромео и Джульеттой!), перекочевавши­ми из первого советского бестселлера в популярное массовое ки­но, ответить искушенному Западу было бы решительно не­чем. <…> В то же время, рассказывал мне по­том Юрий Зотов, он, будучи в Севастополе, видел и спектакль «по Галине Щербаковой». Ведь за этот сюжет схватились, действительно, как за только что извлеченный из-под замка сладчайший запретный плод. Так вот - то ли по замыслу ре­жиссера (вряд ли), то ли по незыблемости морально-полити­ческих устоев - несколько зрительниц с возгласами: «Это позорит нашу школу! Мы идем в райком!» покинули зал... Кста­ти, Галина Щербакова - выпускница Челябинского пединсти­тута и школу знает не понаслышке, и не только через родительский комитет. Знаменитая писательница живет в Моск­ве, у нее выходит книга за книгой, она - постоянный автор «Нового мира», лауреат его ежегодной премии. Ее рассказ «ЁКЛМН» впервые был напечатан в 1994 году в новорожденном журнале «Вышгород». Сейчас Галина Николаевна разрешила нам взять отрывок из своего нового романа который полностью будет опубликован, ко­нечно же, в «Новом мире».

 

Шли годы (как нередко пишут в киносценариях вслед за ремаркой «ЗТМ», что означает – затемнение). В очередной свой приезд любопытствующая Глушковская взяла для вечернего, перед сном, чтения принтерную копию детектива под заманчивым названием «Déjà vu». А на другой день, за завтраком, завела речь о том, с каким бы удовольствием поместила эту «повесть-триллер» в своем журнале. Мы с Галей переглянулись удивленно, но и (как это – в названии иконы?) с нечаянной радостью.

Это было сочинение нашего Сашки. Он, уехав из СССР кандидатом медицины и проработав более 15 лет в одной из крупнейших клиник Израиля, не избежал традиционного для многих российских врачей соблазна литературного сочинительства. В том, что он присылал нам, уже угадывалась умелая рука, но мы не были уверены, годятся ли его детища для публичного представления. И вот нежданное-негаданное профессиональное признание человека, вкусу которого мы доверяли.

Повесть напечатали, она, как нам доложили, имела читательский успех, и когда Сашка прислал очередной большой «триллер» под названием «Библиотека», мы его сразу переправили куда подальше – в Таллин.

Вот я и вернулся, а точнее, снова подошел к Сашкиному емэйловскому письму об Эстонии и «Библиотеке», которая не «Война и мир». С него начинается эта, третья, подглавка, которую я решил было отдать под частицу нашей с ним, так сказать, «литературной» переписки. Но не предполагал, что подходы к ней окажутся столь будоражащими память и потому изрядно затянувшимися.

И вот мой ответ на то Сашкино письмо: «Из «Вышгорода» звонили. Твой опус им понравился. Но, считают, требует редактуры, и этим сейчас занимаются. Хотят поставить в ближайший номер. Но тут нужно набраться терпения. Они выходят раз в два месяца, а к тому же у них случаются сдвоенные номера».

IV

«Только что прочитал твой рассказ. Главное впечатление - интересно. Интересно рассказанная история. Что препятствует, на мой вкус, полному удовлетворению? Прежде всего то, что речь героини часто замещается речью автора. (Это, надо полагать, нелегко - все сделать исключительно на речевой характеристике одного персонажа). В результате нет отчетливости ее лица. Она весьма развитая или не очень развитая? Мне бы хотелось, чтобы не очень... Сейчас она очень быстро после изложения истории приходит к конечному в жизни выводу, который, увы, угадывает читатель - весьма развитый - до того, как она формулирует его. А вот если бы она чего-нибудь извилисто подумала... Пусть даже какую-то глупость... Или не глупость... Короче, хотелось бы уйти от модели басни: вот история - и вот мораль. Но, в общем, я в этом не уверен. Но вот в том, что речь надо более индивидуализировать, чтобы от нее исходило не только изложение истории, но и еще чего-то... Вот это мне кажется нужным».

 

Батюшка! Ты зря мне начал объяснять, что художествнный образ сына Ма и я это не одно и то же. (Речь о повести Галины «Эдда кота Мурзавецкого».- А.Щ.) Я это и так понимаю. Но вряд ли ты будешь спорить, что за мамиными образами "Эдды", не вообще в ее литературе, а в частности, стоят конкретные люди. Но, поверь, я не настолько идиот, чтобы из-за нелицеприятного изображения меня таким, как я выгляжу со стороны, могу хоть на йоту изменить любовное отношение к маме или тебе. Более того, я считаю, имея в виду самого себя, что человеку правильно время от времени давать понять, каков он на самом деле, когда не почивает на лаврах собственного самодовольства. При этом, однако, я, как и ты, могу только посетовать на то, что то, какими мы видимся и какие есть, не просто не одно и то же, а две большие разницы. И в хорошем, а чаще в плохом смысле этого слова. 
Если же вообще взять манеру маминого письма (надеюсь, ты не возмутишься до глубины души), то, с моей точки зрения, на нее оказало сильное влияние ее украинско-южнорусские детство и молодость. А ты знаешь, как красиво и забавно в запале общаются там солохи. Так что, когда мама раньше устно или письменно начинала чересчур образно, мягко говоря, передавать свое отношение к какому-нибудь человеку или явлению, я, принимая во внимание конкретный смысл сказанного, в остальном просто находил в ее речи развлечение. Не многие умеют так живо говорить и писать
.

«Абсолютно верно! Когда-то у нас был трехтомник произведений украинских писателей. Однажды заглянув туда, я незаметно его прочитал. Там та-акие страсти! Что твой Шакеспеар! И я твою мамочку всю жизнь дразнил ее хохляцким менталитетом: "Ой, дывытесь, люди добрые, що зробляется!" И это, я согласен, составляет и часть ее писательского менталитета. Это же придает определенную окраску многим ее сочинениям».

Батюшка!

Я тут накропал новый рассказик. У него есть ноги, но он не автобиографический. Будет минутка, почитай.

 

«Насчет "Стервятников". Мое читательское мнение: слишком долго. Затянуто. Как с этим быть - это уж ваше, писательское дело. Опять же, на мой взгляд, прямо, линейно идет изложение. К примеру, история с Алексеем. Сразу и она рассказывается, и раскрывается злодей, ее подстроивший - причем как раз тогда, когда в ней возникла необходимость именно по сюжету. Такое ощущение, что автор не хочет "заигрывать" с читателем. Но мне кажется, что это нужно бы делать. Но, повторю, это - ваше, авторское».

 

Ценю твое мнение, хотя не совсем понял, советуешь ли ты рассказ сократить, позаигрывать с читателем или и то, и другое вместе. Не иронизирую. Но все-таки задам вопрос: ты и с мамой в оценках был так же прямолинеен и несколько безаппеляционен? Спрашиваю не из ехидства, а из желания понять, стоит ли мне вообще ломать копья.

Кстати, у меня есть скайп, но, честно говоря, не знаю, как к нему подступиться.

 

«Саша, я, наконец, отделался от очередной работы - сдал в издательство предисловие к Галиному сборнику "Приговоренные к любви. Книга романов о женщинах". Главное - надо было перечитать сами романы, среди которых я, к моему удивлению (почему удивлению - узнаешь немного позднее), один вообще не читал. А вопрос ты, сам того не зная, задал - для меня - существенный: как Галя относилась к моим оценкам своих сочинений?

Тут ведь можно было ответить очень коротко и абсолютно честно: профессия литератора публична (и ты это уже хорошо знаешь), и говорить автору свое мнение не прямолинейно и не безапелляционно можно только, если тебе на самом деле на него, автора, глубоко наплевать (ну, или сознательно хочешь подвести его под монастырь). Вот и все. Можно чуть расширить мысль. На самом деле, не так уж мало есть людей с хорошими литературными задатками (ну, конечно, и не так уж много). И они много чего симпатичного сочиняют. Но почему-то из большинства из них не получаются настоящие писатели - хотя бы пусть не высокого уровня, но все же писатели. Между теми и другими проходит "маленькая" грань: одни способны из своей "глины" сделать вещицу словесного искусства (опять же оно может быть самого разного качества), другие - нет, или вообще не разумеют, что это такое: сложился рассказ от начала до конца - вот и славно. Это, так сказать, в самом общем виде. Мои придирки к текстам - из благого желания побудить сделать именно такие "вещицы" (естественно, в силу моего разумения; я могу быть и неправ). 
Галина Николаевна относилась к моим замечаниям - даже не знаю, как сказать… В общем, ни одного не оставляла без внимания. Если ей казалось спорным мое суждение, то она быстренько переделывала какое-то место: как говорится, ни вашим, ни нашим. Но наши с ней отношения в этой теме - особая статья. В этом для меня и заковыка твоего вопроса, который ты мне задал.
Галя для меня в любом случае была лучшим человеком, которого я встретил в жизни: будь она учительницей, артисткой или еще каким деятелем. Но, как сказали бы верующие люди, провидение провело ее по писательскому пути. Но каким-то образом оно немного подмешало в свое варево и меня. Выражаясь сегодняшним языком, писатель Галина Щербакова - это в какой-то невеликой доле и мой "проект".
Я увидел в ней писателя, когда она не написала еще ни строки художественного текста. Совсем недавно я обнаружил в ее сумочке, где она хранила всякие жизненные документы, мой шуточный подарок - записную книжечку с моим дарственным пожеланием "Да будет она первой зап. книжкой великой писательницы нашего и будущего времен". И дата: 15 августа 1959 года.
В 1967 году, когда она была редактором газеты, я ее уговорил взять отпуск и сесть за стол. Она тогда написала роман "Кто из вас генерал, девочки?" и рассказ "Кузя-Кирюша" (который впоследствии затерялся).
А в 1970-м я однажды ей сказал: "Все, с завтрашнего дня в свою паршивую редакцию ты больше не ходишь. Занимайся порядочным делом". 
Нетрудно понять, что в результате все ее творческие неудачи, радости и прочие перипетии стали и моими. Именно это, а не что-нибудь другое было нашим сокровенным интимом. Об этом можно было бы рассказывать много интересного. Но в данном случае речь о том, как она (с какого-то времени - безусловно мастер) относилась к моим "прямолинейным и безапелляционным" суждениям. 
У нас ведь с тобой нет той системы отношений, какие были с твоей мамой. Так что и сравнения тут будут некорректны. Не раз Галя на меня обижалась и даже сердилась, когда я говорил: все у тебя прекрасно получилось. "Ага, - говорила она, - ты так говоришь, потому что меня жалеешь. В издательстве мне тоже ничего не скажут. И в результате я опозорюсь". Нелегко мне было отбиваться от таких обвинений в моем "равнодушии" к ее делам».

 

Батюшка! Это - не художественное произведение. Но прочти на досуге.

 «Прочитал твою "Водку". Мне это интересно, и хорошо написано. Есть затянутость и повторяемость. Но это не смертельно. Можно подумать, что это дидактический прием: дескать, пусть дойдет до любого алконавта. Если у тебя не будет возражений, то сразу и поставлю в "Обыватель"».

 Батюшка! Как всегда, прочти на досуге. Но постарайся не сердиться.

 «Саша, прочитал твою russiю. Не понял, на какую тему ты хотел высказаться. И то, и другое... и девятое... и девятнадцатое. Мне кажется, ты сам для себя во

многом разбирался и все это выложил на бумагу. Согласись, это не исследование (хотя по занудности изложения тянет на это). И не публицистика. Мне-то на тебя на за что сердиться, зато боюсь, ты будешь сердиться на меня за такой отзыв.
Ну уж, что есть то есть.

Конечно, есть любопытные тезисы. Например. "Не победа демократии привела к тому, что Штаты и Европа разбогатели. А они вначале стали богатыми странами, а затем в них из зачатков постепенно, а не сразу сложились условия для современной демократии, а не ее восточноевропейского или азиатского (исключая Японию) варианта. И в России настоящая, а не бумажная демократия тоже когда-нибудь восторжествует, но для этого ей надо стать богатой. Но только нельзя мерить богатство страны территориями или природными ископаемыми".

Или: "вместо того чтобы продолжать лелеять доставшуюся от самодержавия в наследство идею величия и исторической исключительности собственного государства, нужно было оглянуться на соседей и вспомнить о том, что, кроме балета, водки, космоса, автомата Калашникова и угрозы атомный войны, оно миру, не считая немногочисленных поклонников русской культуры, ничем другим неизвестно и вообще-то находится на периферии восточных и западных цивилизаций. И вовсе не ему мир стремится поклониться. Нет у России ни исторических, ни культурных предпосылок считать себя настоящим или будущим центром цивилизаций". По мне бы - развернуть такой тезис в не очень большую, но яркую, остроумную статейку - и было бы интересно.

Еще раз: не сердись!

 

Батюшка! Спасибо за быстрый и развернутый ответ. Ты, вероятно, прав. Я замахнулся сразу на слишком многое и превратил все это в кашу мыслей, которые трудно переварить. Я подумаю, что можно со всем этим сделать и делать ли вообще.

Конечно, я на тебя не сержусь. Но одно меня задело. Ты мог бы назвать меня бездарностью или просто тупицей, и я бы глазом не моргнул, но обвинения в занудстве не ожидал. Хотя кто его знает...

 

«Конечно, я не очень задумывался над словами, и можно было бы написать скучность, неинтересность (что, по-моему, хорошо сочетается с исследованием). Но зачем же тебя обзывать тупицей? Было бы глупо и неправда».

 

…И еще два письма из моей электронной почты.

Саша! Я наконец получил нечто членораздельное от издательства о твоих сочинениях. Прилагаю письмо от них. Теперь все зависит от тебя.
Вот это письмо.

«Я прочла романы Александра Режабека, которые вы мне принесли, - понравились "
Déjà vu" и "Библиотека".
Детективы-триллеры  я бы предложила к изданию в одной из серий или отдельной серией. Но у меня два принципиальных вопроса: есть ли у Александра еще романы в детективном жанре или только эти два? и готов ли он - с помощью хорошего редактора - работать над текстами "
Déjà vu" и "Библиотеки"? Не в стилистическом плане, а в сюжетном. Объясню: на мой взгляд, есть существенная проблема в характерах обоих героев-убийц - Вэвэ из "Библиотеки" и Родика из "Déjà vu". 
Проблема это - мотивация личности. 
Понятно, что Вэвэ - личность больная, кривая, и анализировать ее по законам нормальности нельзя. Но совершенно неубедителен ее мотив убийства Колибри, - она просто не любила геев и была раздосадована, что один из них стал ее коллегой и даже другом, во время не "выйдя из шкафа". 
Это малоправдоподобно. Читатель над нами посмеется. У героини должна быть в характере более весомая причина не любить людей нетрадиционной ориентации. Навскидку можно придумать хотя бы два подсюжета из прошлого, которые могут прорасти в ее настоящее: например, она сама в юности имела гомосексуальную связь, которая привела к какой-нибудь трагедии (насчет трагедии - что угодно). Или - ее муж, например, изменил ей с мужчиной, тем самым подорвав веру Вэвэ не только в мужчин, но и в людей в целом. 
Вариантов может быть множество, они очень хорошо лягут в текст "Библиотеки" - но оставлять героиню такой, какая она сейчас, я убеждена, нельзя. 
И что касается героя "
Déjà vu»: очень хороший, убедительный прием повествования от первого лица, при котором герой легко подсаживает на себя читателя, читатель становится на его сторону (поскольку думает его мыслями и говорит его голосом), а потом оказывается, что герой-то и был главным злодеем. 
Но сомнителен переход от лжи к правде - момент самораскрытия героя. Герой был очень искренен в реакциях на смерть Маши, боялся за ее жизнь, переживал, вообще вел себя как сентиментальный положительный персонаж - и именно от первого лица (при этом притворство минимально). А потом он вдруг точно так же - от первого лица - начинает переиначивать свои действия, рассказывать, как на исповеди, о том, что было на самом деле. 
Непонятно. Почему вдруг? почему не в тот момент, когда Маша только-только забеременела - он решил ее убить? почему ждал 14 недель? Зачем этот "карман" с дядей и их семейными способностями говорить с волками? Эти волки и паранормальные способности героя никак потом дальше в интриге не работают, не реализованы. А материал роскошный. И если его правильно сложить, может получиться классная книга.

Вот вкратце мои соображения по текстам, - напишите мне, пожалуйста, и я тогда уже буду говорить об издании книг Александра. Они очень меня тронули, я бы хотела их вывести на рынок и донести до читателя. Такой качественной беллетристики сейчас немного, на нее будет спрос. 

С уважением и симпатией, 
Ю.»

Уважаемая Юлия!

Я с признательностью и благодарностью прочитал Ваше письмо. В связи с этим, хотя и с опозданием, попытаюсь ответить. Я без сомнения готов к сотрудничеству. Но Вы знаете, авторы самолюбивы, поэтому не могу не выразить свою точку зрения по поводу Ваших замечания. Я, честно говоря, написал два упоминаемых Вами романа довольно давно и многое уже забыл, но у меня не вызывает сомнения, что Вы правы, и гомофобию Вэвэ можно было обосновать лучше. Это я готов сделать. С Родиком сложнее. В нем я пытался показать обаятельную, но совершенно бессовестную личность. Знаете, типа тех людей, которые покупают для ребенка на лето на дачу щенка, а уезжая этого щенка бросают на произвол судьбы. Поэтому мне все действия Родика в рамках его характера кажутся логичными. Линию волков мне тоже сложно выбросить, слишком многое пришлось бы менять. На Ваш вопрос о том, есть ли у меня еще что-то написанное, отвечу так. Очень давно написал роман-сказку, точнее притчу для взрослых. В ней почти нет атрибутики сказок или фэнтази, это история войны между двумя выдуманными государствами. Кроме того, есть давнишний роман, которые на первых страницах выглядит как фэнтази, но в дальнейшем становится понятно, что это версия всем известной библейской истории о Каине и Авеле. Есть наполовину написанный и брошенный роман, который можно отнести к категории триллеров. Над ним тоже можно работать. Хочу отметить одну особенность моего характера. Я с отвращением отношусь к написанному мною и не люблю поэтому перечитывать.

С глубоким уважением

Режабек.

 

Эта переписка не имела делового продолжения. Причина – Сашка ответил на издательское предложение через месяц. Для завода-гиганта, вышвыривающего каждый божий день в продажу по 20-25 новых книг, это непростительно долго. Другие сюжеты, другие издательские идеи, другие более расторопные новые авторы.

В прежнем моем мемуарном сочинении я объяснял такой образ действий Сашки как бы типовой реакцией многих одаренных людей, каких мы с Галей не раз встречали на своем жизненном пути. Вроде бы человеку хочется быть писателем. Но как только перед ним открывается реальная дорожка к профессионализации, тут и начинается… Одному нужно срочно ехать за рубеж – там, оказывается, могут открыться горизонты пошире, у другого как раз решающая стадия многоступенчатого квартирного обмена, у третьего внук родился, надо стирать пеленки (еще в допамперсную эпоху)… Я искренне уважаю этих моих знакомых, воплощающих идею свободного бескорыстного творчества. Как правило, писал я, они не слишком сетуют на среду, которая «заела», поскольку втайне знают: обречь себя вечно сидеть на заднице в четырех стенах по восемь часов в день и испытывать при этом удовольствие – не их стезя.

Это абсолютно правдивое толкование феномена, и, может быть, оно имеет отношение и к нашему Сашке, но я в той книге немного слукавил, умолчав еще об одной возможной причине запоздания с ответом на письмо из Москвы. Если мне будет суждено завершить  эту мою работу, я обязательно расскажу о ней, как только представится соответствующая сюжетная или смысловая «зацепка».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.


18 апреля 2016 г.
   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Нравы
 Даты

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы