№28
    
 
 

 

 

См. по ссылке:

http://www.obivatel.com/artical/550.html

 

См. по ссылке: 

http://www.obivatel.com/artical/593.html


Другие публикации этого раздела

http://obivatel.com/artical/34.html

http://obivatel.com/artical/110.html

http://obivatel.com/artical/150.html

http://obivatel.com/artical/177.html

http://obivatel.com/artical/198.html

http://obivatel.com/artical/234.html

http://obivatel.com/artical/253.html

http://obivatel.com/artical/278.html

http://obivatel.com/artical/315.html

http://obivatel.com/artical/333.html

http://obivatel.com/artical/358.html

http://obivatel.com/artical/381.html

http://obivatel.com/artical/402.html

http://obivatel.com/artical/411.html

http://obivatel.com/artical/428.html

http://obivatel.com/artical/468.html

http://obivatel.com/artical/491.html

http://obivatel.com/artical/498.html

http://obivatel.com/artical/528.html

http://obivatel.com/artical/551.html

http://obivatel.com/artical/557.html

http://obivatel.com/artical/584.html

http://obivatel.com/artical/590.html

http://obivatel.com/artical/621.html

http://obivatel.com/artical/627.html

http://obivatel.com/artical/642.html

   










Яндекс цитирования







       

Александр ЩЕРБАКОВ

 

ШЕЛОПУТ И ПРОЧЕЕ

Александр Сергеевич, прочитала в одно дыхание ваши заметки в «Комсомольской правде», поплакала немножко, вспомнив весь ужас ухода Г.Н. …Как жаль, что мы бываем в жизни глухи и бесчувственны, и жизнь проходит мгновенно.

О.Б.

(E-mail, 28 февраля 2014)

Александр Сергеевич, не поверите, но я часто вспоминаю вас, совершенно без повода, просто по каким-то ассоциациям. И всегда с очень теплым чувством. …Между прочим, без вашего доброжелательного  отношения к людям я бы, очень вероятно, не задержался бы в этом ремесле.

С.К.

(E-mail, 23 апреля 2013)

Ремесло — мелкое ручное производство, основанное на применении ручных орудий труда, личном мастерстве работника, позволяющем производить высококачественные, часто высокохудожественные изделия. …В русской статистической литературе нередко все ремесленники XIX—XX вв. назывались кустарями.

(Википедия)

 

Первая глава

I

«Когда я поняла, что горя мне не избежать, я сказала: тогда пусть это будет…»

Неважно, что̀ будет. Сама эта фраза непринужденно, как давняя жилица, а то и как хозяйка, вселилась в мое сознание. Как это у поэта: что-то слышится родное… А обнаружил я ее совсем вот-вот, разбирая очередную нашу бумажную залежь, в набросках Галины к очерку об Израиле, так никуда и не вошедших. С этой фразы со всей очевидностью должна была начаться замысленная автором публикация. Но потом что-то почему-то передумалось. Меня же она… очаровала, я бросил все прочее и ради этого зачина стал собирать новый сборник сочинений моей жены, куда уложились и ее известные работы разных лет, и только что найденные упомянутые мной наброски.

Не знаю, суждено ли увидеть свет этой книге. Но у меня неожиданно возникло страстное и странное желание написать собственную книгу, начав ее именно с этого: Когда я понял, что горя мне не избежать, я сказал: тогда пусть это будет… Без малейшего понятия – а что же будет?

И вот я это сделал. Нет, не написал – начал…

И фраза «отпустила» меня.

 

…«Пострадал, старик, пострадал». Это – к тому, что, бывает, просто фраза, предложение, его звучание может влиять на человека, отзывчивого на слово. Тем более – пишущего. Хорошо помню, как в студенческой общежитской комнате мы со смехом, впрочем, весьма уважительным, рассуждали о снизошедшей на писателя благодати, когда он в поисках максимальной словесной точности наконец отыскал нужную ему разговорную интонацию: «Пострадал, старик, пострадал». В памяти отпечаталось, что история относилась к Аркадию Гайдару. А ныне без особого труда выяснил источник сведения – воспоминания Константина Паустовского. Именно тогда, в середине 60-х, была чрезвычайно популярна у молодежи его «Золотая роза».

В голове у меня, как у всякого начитанного человека, застряло немало общеизвестных шедевральных начал из русской прозы: Он поет по утрам в клозете; Тамань — самый скверный городишко; Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему; Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек; Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел…

Что касается меня, то я никогда не был озабочен загвоздкой первой фразы. Не придавал ей особого значения. И вот на тебе, какой-то нутряной ультимативный позыв: Когда я понял, что горя мне не избежать…

К чему бы это?

 

И вдруг сам собой обозначился претекст (повод, зацепка) для моего предстоящего… манускрипта. (Который вовсе не обязан превратиться именно в книгу. Кто это может знать?..)

В своей предыдущей рукописи, «Мы улетели, улетели… (Шелопут и фортуна)», я сделал существенное для себя открытие, касающееся электронной почты, ее особого психологического эффекта. Отраженное в ней мгновение способно помимо воли отправить тебя туда, назад, как если бы твой телефонный разговор для чего-то запечатлели на скрижалях… истории. Твоей истории. Емэйловские эпистолы освежают (воскрешают?) казалось бы отжившие чувства, а значит, могут служить литературным материалом. И я решил пошастать - в необязательном, прогулочном порядке - по архиву своего электронного адреса. Без определенного намерения, безо всякой задачи. Как говорится, на авось.

Но вот написал «на авось» и… уличил себя в неправде. Точнее – в «не совсем правде», в некотором лукавстве. Уж я-то знаю свой собственный рассудок. В какой бы раздроби не были отправные вводные, он все попавшее в его орбиту в конечном счете по-любому выстроит в угодном ему порядке. Не раз пытался вырваться из этой умственной тюрьмы. Мол, давай улетим! В непринужденное, детское парение: пусть будет как будет.

Но нет, мы не вольные птицы…

…По каким-то неведомым мне техническим причинам почта в моем компьютере сохранилась с 2007 года. Бо̀льшую ее часть составляет каждодневная житейская текучка. Но бывало и иное.

 

Вот какая «телеграмма» ушла от меня в 2011 году. «Алена, может быть, тебе пригодится эта цитата: «Как и все настоящие писатели, Довлатов немало писал о смерти». (Лев Лосев)». И  еще – через три с небольшим месяца: «В Москве недавно был выдающийся польский кинорежиссер Кшиштоф Занусси. В интервью на телеканале «Культура» он сказал, что у искусства, по существу, есть лишь две достойные темы: любовь и смерть».

Примерно за год до посылки этих депеш вот что я написал нашей стародавней ростовской подруге.

Здравствуй, Юля! Спасибо за твое теплое письмо. Я действительно в основном занимаюсь Галиными делами. Вышла собранная мной книжка ее пьес и сценариев с моим предисловием. Мне очень дорога начавшаяся серия больших книг (две уже вышли - "Единственная, неповторимая. Большая книга рассказов" и "Чисто русское убийство. Большая книга повестей"). Недавно я сдал в издательство предисловие к сборнику "Приговоренные к любви. Большая книга романов о женщинах".

Я хочу, чтобы вышла книга о Гале как о писателе. Искал подходящего автора. И, как мне кажется, нашел. Это Алена Бондарева, литератор, занимающийся книжной тематикой, и писательница. Ей 25 лет, выпускница Литинститута. Я с ней два раза встречался, она уже разработала приблизительную структуру книги, которая мне понравилась. С издательством я предварительно поговорил и получил его принципиальное согласие. Мне очень хочется, чтобы я сумел и успел осуществить эту затею.
Работа Алены оказалась не такой простой, как нам виделось вначале. Но это другой разговор. А тогда, в 2011 году, та занималась главой «Ich sterbe» (известная история. Перед смертью больной Чехов в курортном Баденвейлере констатировал по-немецки «Ich strebe», и тут же по-русски пояснил: «Я умираю»). Она сообщила мне об этом, и я на всякий случай посылал подвернувшиеся сведения на подходящую тематику. Однако Бондарева обошлась без них. Мне нравится, с какой деликатной ироничностью, но и с глубиной понимания  подходит она к этой теме.

Что если смерть важнее? И жизнь есть непрерывное движение к финалу, увяданию, распаду, разложению? И «аз умре» звучит так же весомо (если не более значимо), как «аз есьмь»? Тогда получается, что способ ухода (угасания, упокоения) не менее существен, чем само течение жизни.

Недаром Достоевский убивал старушку-процентщицу топором – собаке - собачья смерть, а у Толстого хорошие люди гибли героически, плохие, считай, доживали, или, за нераскаяние свое, были толкаемы хитрым Львом на самоубийство.

Чехов изводил персонажей более изощренными способами – интеллигент, доктор все-таки: то мертвую чайку в дом подкинет, то кого-нибудь в психушку упечет, а то и вовсе забудет старика в заколоченном доме под удаляющиеся мечтательные разглагольствования бар о вишневом саде. Тут, как говорится, у каждого своя система, представления, виденье и художественный метод.

<…> Но, как бы там ни было, многие герои Галины Щербаковой по тем или иным причинам отметились среди литературных покойников всех разрядов: от случайно околевших в степи старух до невинно (фактически мученически) убиенных в собственном доме девочек. Смерть в произведениях Щербаковой не система наказаний (хотя умирание как воздаяние в повестях и романах встречается достаточно часто). Но даже в такой смерти нет притягательности, которая волновала Бодлера и «проклятых» поэтов. Она ни загадочна, ни мистична и совершенно ни похожа на те финальные и фатальные сцены, что описывает в своей пугающей прозе Эдгар Алан По. Редко кончина героев Щербаковой поучительна для них самих, как в морализаторских выкладках Достоевского (чаще смерть служит уроком для окружающих), она не горько иронична, как у раннего Чехова. Не похожа на изящную ловушку, подобную фантазиям Набокова. Нет в ней и той глубокой метафизической трагедийности, какую мы наблюдали на последних страницах повести об Иване Ильиче…

«Уход из жизни для многих персонажей и их окружения, - подводит Алена итог своих наблюдений над прозой Щербаковой, – беда, но чаще не трансцендентная, а вполне осознаваемая и осязаемая».

Именно таким был и собственный уход Галины. «Весь ужас» его (см. эпиграф) был – для окружающих, но не для нее самой.

 

Галю при мысли о смерти больше всего страшила возможность предваряющей ее физической беспомощности, а еще, что та может случиться вне ее дома, в том числе и в лечебнице. Не раз и не два она говорила: «Главное  в жизни – дойти до могилы собственными ногами». Менее чем за полтора месяца до кончины в ее жизни случились две выписки из больниц. В обоих случаях я настоял перед эскулапами, чтобы отпустили ее раньше, чем запланировано, – не мог устоять против ее – не просьбы – мольбы! И как же она оказалась права: я-то не знал, что каждый вместе прожитый день уже ценился по особой, исключительной цене, а она, по-видимому, знала.

Впрочем, похоже, в подсознании я тоже ощущал приближение главной неотвратимости бытия. В конце лета 2009-го Галя при поддержке и помощи Володи Секачева, ее литагента, добилась зачисления меня, как послеинсультника («Экспрессивная речь недостаточно информативна, состоит из хорошо упроченных фраз, изобилует парафазиями. Номинативная функция речи затруднена. Письмо нарушено» - из больничной справки), в подопечные ЦПРиН – Центра патологии речи и нейрореабилитации. Это современный больничный центр, созданный при благой поддержке московского мэра Юрия Лужкова. Я в нем претерпел мучительную для измотанного болезнью организма «вступительную» медкомиссию. Месяца через полтора-два мне оттуда стали звонить: есть место! Позвонили раз, два, три…

Но тут я уперся. Лучше уж вообще не говорить и не писать, чем уходить из дома на несколько месяцев. Ничто не наводило меня на мысль о скором уходе Галины. Но никогда, никогда я себе не простил бы, случись мое переселение в прекрасный, даже по мировым меркам, реабилитационный центр. Вот если бы была возможность оказаться там вдвоем… А так… Моя речь, сделавшаяся бы, как знать, безупречной, всю оставшуюся жизнь напоминала бы мне о сотворенной собственными руками безвозвратной утрате.

…В том горьком марте Галя не могла не ощущать над собой дамоклова меча еще одного больничного срока. Она дисциплинированно поглощала скармливаемые мною бесчисленные таблетки и капли. Была необыкновенно тиха и спокойна. Часто задумывалась. Категорически ни с кем не общалась. Иногда, впрочем, ненадолго, ее накрывала пелена забывчивости, и она с искренним интересом воспринимала мои рассказы, к примеру, об истории тех или иных вещиц в нашей квартире.

Не помню уж по каким поводам в разговорах возникали имена нынешних или давних знакомых, и нам было всласть вспоминать что-то связанное с ними - и с нами... Время от времени я ловил ее какой-то… сложный взгляд – спокойный, но и с ироничным вызовом (как при игре «холодно – горячо», когда ищущий вплотную подходит к спрятанной вещице, однако не может обнаружить ее); с таящейся в глубине то ли разгадкой чего-то, то ли, напротив, с некой загадкой…

А еще она отказывалась есть. Столь же категорично, как я недавно отрекался от предопределенной было реабилитации.

Уже потом, после всего, вспомнил… (То ли память тогда в очередной раз подвела меня, то ли она сознательно притормозилась – в охранительных целях. Как автоматические выключатели на межквартирном распределительном электрощитке.) 

Был  у Галины любимый дед по материнской линии, Федор Николаевич. Он остался для нее на всю жизнь непререкаемым авторитетом. И когда «дедя» умирал, рассказывала мне она, то в свою последнюю неделю наотрез отказывался от любой пищи, не взяв в рот ни крошки.

…То утро у нас было поздним. Я проснулся первым и на кухне раскладывал ее лекарства по прямоугольничкам пластмассовой таблетницы. Они и по сию пору лежат там, приготовленные на день 23 марта: 10 разноцветных таблеток и капсул на завтрак, 10 на ужин и 5 – на обед.  Услышал ее голос, необычно хриплый:

- Принеси мне соку.

Она уже сидела на диване в соседней с кухней комнате.

- Я сейчас закончу разбираться с лекарствами и померяю тебе давление.

Она кивнула и стала пить. Но едва я вернулся к своему прерванному занятию, как услышал ее шаги, странные, неровные.

- Ну, сказал же, сейчас приду, - недовольно пробурчал я.

Но было поздно. Галя ничком лежала у двери ванной, учащенно дышала, и было ясно, она не в силах подняться. Я принес тонометр, но он вообще не фиксировал давление. Пульс, донельзя слабый, был.

«Скорая» прибыла очень быстро. Думаю, минут через пять, - никогда такого не было. Я спросил, можно ли ее перенести на кровать. «Не можно, а нужно. Но вы же видите: мы, две женщины, не сможем это сделать». Наш сосед, добрый и могучий, оказался дома. И еще через пять минут из капельницы, притороченной к стене посредством гвоздика от торопливо снятой картины, в кровь забастовавшего организма начала поступать жидкость, призванная привести его в чувство. «Все будет хорошо, - повторяла докторица, показавшаяся мне излишне оживленной, - сегодня мы уже четверых таких выходили. Такая уж нынче погода, весенняя…» Однако ее коллега по «Скорой», молодая девушка, с первой же минуты насторожилась. И когда третья, а может быть, и четвертая инъекция оказалась недейственной, она вышла из комнаты и стала звонить. Я стоял возле двери и понял из услышанного: вызывает реанимацию.

Давление крови было по-прежнему неопределимо. И Галя видела тщетность усилий медиков. Хорошо ее зная, я видел - ей «неудобно»: мало того, что из-за нее такая суета, так еще и что-то получается не так.

- Санечка, - сказала она, - подари им по моей книжке.

- По какой?

- «Вам и не снилось».

- Старую или новую?

- Новую.

В обе больницы, через которые Галина прошла с начала того, 2010 года, я по ее просьбе привозил по несколько книг и для эскулапов, и для однопалатниц. И она знала, может быть, к ее неудовольствию, что в первую очередь все хватали «Вам и не снилось». Очередной такой сборник как раз под конец 2009-го выпустило «Эксмо».

Через минуту или две она сказала:

- Возьми мою руку. Санечка, кажется, это все.

Это были ее последние слова. Я стал говорить, чтобы не валяла дурака, что сейчас еще приедут врачи. Но, похоже, она этого уже не слышала. В точности не знаю, потому что в эту секунду реаниматоры, прибывшие чуть ли не мгновенно, как раз позвонили в дверь.

Два показавшихся мне исполинскими мужчины, отягощенные и увешанные поблескивающей заморской аппаратурой, грузно ступая, проследовали к кровати больной, цыкнули на предложивших им помощь женщин («Вы свое уже сделали», - сказали то ли успокаивающе, то ли с долей упрека или издевки, но очень свысока) и споро начали запускать технику, которая оказалась еще и говорящей.

«Отойдите от пациента!» Под механичную дикторскую команду покидали нашу квартиру медики «Скорой», унося под мышками книгу «Вам и не снилось»…

Их сменщикам предстояло трудиться еще 40 минут, до 13.05. Чуда не случилось.

Галя, выражаясь фигурально, дошла до кончины «своими ногами». Встретила ее в своем доме, в месте, о котором много раз говорила: «Как я люблю нашу квартиру!» И, окончательно уходя, слабо – но, можно сказать, и нежно – пожала мою руку. Как при расставаниях в незабвенную пору знакомства, в 1958-м, еще до первых поцелуев.

Это обстоятельство не просто смиряет меня с фактом существования при ее земном отсутствии, но делает его осмысленным. Вот почему я не считаю ее уход «ужасом». Так предусмотрела судьба. Но, может быть, и… сама Галя.

Жизнь без нее – это что-то ампутированное, инвалидное. Но это тоже судьба. Однажды меня удивили мои же собственные слова, рожденные неожиданно, самопроизвольно, минуя думание.

Было так. В 2010 (или 2011?) году по телеканалу «Культура» показывали цикл бесед с Викторией Токаревой. Он подкупил меня свободой ее естественной непринужденности. И, повинуясь импульсу непосредственного впечатления, я позвонил Виктории Самойловне. В конце разговора та спросила:

- От чего умерла Галина?

Я на мгновение задумался: как точнее сказать? Но быстрее, чем в голове возник ответ, услышал свой голос:

- От того, что жизнь кончилась.

Я сам был этим удивлен. Но Токарева – нет. Она сказала:

- Понятно.

А я об этом с тех пор думал и думаю. Что именно – не входит в рамки этой рукописи. Философия чужда жанру прогулок по адресам электронного адреса. Я журналист, и буду стараться недалеко отходить от того, что видел, что слышал, и что в это время было вокруг. Но не могу не поделиться одной – не моей! – мыслью. Вышеизложенный эпизод с Токаревой был написан 8 июня 2015 года. Тем же вечером я смотрел одну из 3-4 телепрограмм, которые еще способны вызывать мой интерес,  - «Сати. Нескучная классика». Была передача «Музыка в жизни Фанни Ардан». И у меня было предчувствие, что эта фантастически обаятельная и невероятно искренняя актриса в этой теме не обойдет занимающий меня вопрос. Предположение оправдалось. «Есть такое французское выражение, которое я хорошо знаю: смерть в душе. Физически человек не умирает. Он здесь, он встает по утрам, идет обедать, ходит по магазинам, разговаривает с людьми. Но внутри человек уже умер, потому что умерла душа. …Иногда, когда человек полностью одержим какой-то страстью, даже при этом болен, он плюет на болезнь. А тут, наоборот, когда вдруг у человека умирает душа, тело уже не может сопротивляться».  

Да, и вот что еще хочу добавить.

Не раз и в быту, и в своих интервью Галя вспоминала одну подробность ухода из жизни великого поэта. «Когда-то я не понимала фразы Пушкина, который, умирая, сказал «Прощайте, мои друзья!», обращаясь к книгам.  Но сейчас я понимаю это каждой клеточкой своего организма».

В последние минуты жизни она была на своем обычном спальном месте. Справа от нее, «в головах», находилась стопка предназначенных к полуночному чтению книг (в тот день, впрочем, как и сейчас, их было тринадцать); слева от кровати «горка» из семи застекленных полок с особо ценимыми собраниями сочинений (Ахматова, Мандельштам, Цветаева, Солженицын, Шаламов и т. д.); а прямо на Галю смотрела «стенка» от пола до потолка с любимыми европейскими и американскими детективами (это была ее слабость, а где же еще и угнездиться нашим слабостям как не в спальне, самом интимном углу жилища). И кто знает, может быть, она про себя тоже по-пушкински прощалась со своими безмолвными «друзьями»…

 

Уважаемый Ю. В.!
У меня умерла жена. Она была писательницей - Галина Щербакова. За десять дней до ее кончины издательство прислало обложку ее новой книги. Она ей понравилась. И тут неожиданно она сказала…

Да, 12 марта я привез ее из больницы. Включил компьютер и обнаружил три послания из «Эксмо» с присланными для авторского утверждения обложками трех новых книг.

- Галя, - позвал я, - иди сюда!

Пристальным взглядом она окинула предложенные композиции. Две из них были дежурными афишно-зазывными – из серии ее тридцати покетбуков. Зато третья, предназначенная для большого шестисотстраничного тома лучших рассказов, была необычной. Она состояла из одиннадцати теснящихся друг к другу фотографий Галины.

- Смотри, здорово и необычно, - сказал я.

Она тихо ответила:

- Хочу, чтобы это было на моем могильном памятнике.

И пошла из комнаты.

- Что именно? – вдогонку крикнул я.

- Вся обложка.

Кроме фотографий, внизу обложки было еще вот что:

 

Галина ЩЕРБАКОВА

Единственная, неповторимая

Большая книга рассказов

 

Ну, и ладно. Я и в этом случае не увидел ничего предвещающего. Галя была истинно хохляцкой натурой (в моем понимании), способной легко переходить от  шалой «гопачной» искрометности к настроению непритворного, но, впрочем, отчасти чуть-чуть и напоказ, печалования, журбы: як умру, то поховайте мене на могилі… Для меня такое было не в новость. И вообще тема смерти в нашем доме не была табуирована.

В итоге же получилась, что моя жена и об этом подумала. Непринужденно и, можно сказать, небрежно, в секунды оценив форму, смысл и вероятный подтекст  всего увиденного на мониторе. И, наверно, по-писательски вживив это в воображенный загодя грядущий «перформанс»…

Строчки, предваряющие эту микроглавку, - из моего письма руководителю мастерской по изготовлению памятников.

А вот впечатление от самого памятника: «На могильном камне Жана Кокто - надпись: «Я начинаю». Надгробная плита Галины Щербаковой встречает печальных посетителей каскадом удивительно живых портретов». (Профессор  Владислав Смирнов, наш давний друг).

А ведь это еще памятник и ее, быть может, лучшей книге? Так думают некоторые близкие Гале люди. Я-то лично на первое место ставлю другой ее сборник.

Но кто тут может рассудить?..

 

II

Видимо по натуре я все-таки бирюк. (Помните сноску Ивана Сергеевича в «Записках охотника»: Бирюком называется в Орловской губернии человек, одинокий и угрюмый). Осознал это благодаря Интернету, точнее, социальным сетям. Ну, не получается у меня легко и раскованно общаться с кем-нибудь как бы на площади, на виду у многих. Под их невидимым взором невольно начинаю подбирать «нужные», осмотрительные слова, и это уже не я. В нормальной своей частной жизни я другой. Завидую тем, для кого фэйсбуковское оконце – как зеленая ветка для природного щебета певчей птицы.

Но в одном я благодарен сетям: они механизировано, а потому исправно напоминают о предстоящих днях рождения каждого члена виртуальной общины. Что при моей с детства дырявой памяти просто спасение. Благодаря этой отчасти навязанной, но тем не менее дельной услуге случилось немало моих не только ритуально-поздравительных, но и содержательных контактов. Вот один из них.

Здравствуй, Саша. Поздравляю тебя, преемник на посту ответсека "Огонька", с днем рождения. Интересно, сколько ты проработал под Гущиным, а может, и под Черновым? Каково это было? Интересно. Отпиши в двух словах. Ребята они способные, но - другие. Твоя Галя это когда-то понимала. Обнимаю. Здоровья тебе, старина.

Это послание от Володи Глотова. Не прошло и месяца, как я, тоже по фэйсбучной хеппибёздной наводке, отписал ему:

Володя, будь здрав и успешен. Где-то с полгода назад я перечитал твою книгу об "Огоньке". А мне сейчас больше вспоминается не "Огонек", а "Комсомольская правда", как мы традиционно рядом бывали в Голубом зале (у левой стенки от входа) на летучках и т. п., обмениваясь своими особыми мнениями, часто расходившимися с воззрениями редакционных бояр (а то и "озвучивали" их). Хорошо, что это было. Обнимаю.

 

«Огонек»… «Комсомолка»… Эти слова – ключевые в моей жизни, хотя времяисчисление, связанное с ними, составляет далеко не основную ее часть. Зато - главную по смыслу. В мемуарах, как в лаборатории с какими-нибудь путаными растворами, можно болтанку существования разделить на фракции: любовь, производство, семья и т. д. Хотя все происходит в одном и том же времени. Так вот, все свои предыдущие воспоминания я старался уподобить сепаратору, отделяющему от прочего ипостаси любви и семьи. Механизм оказался неважнецким, то и дело в желанные субстанции пробивались корпускулы социального, профессионального бытия. Я по возможности вымарывал их из текста. А вот сейчас, напротив, хочу дать волю еще и производственной, редакционной тематике, невзирая на возможное недовольство читателей, далеких от нее. В конце концов, не «все же на продажу», кое что пишем и для себя самих.

Глотов в своем поздравительном письме вспоминает «Огонек».  В моей же памяти на первом месте всегда «Комсомольская правда».

 

…Поутру раздался телефонный звонок. Знакомый безапелляционной тон Марии Михайловны Глазовой, главного человека в бюро стенографии. Не теряя времени на околичности, та сразу зачитывает адресованную мне записку Соловьевой – «мамы Шуры», покровительницы всех собкоров в отделе местной сети. «Саша, сегодня вечером ты должен быть у Панкина».

- Все понял? – уточнила Мария Михайловна.

- А что будет вечером?

- Тебя соединить с Панкиным?

- Спасибо, не надо.

Панкин – главный редактор.

Большой тревоги нежданный вызов не породил. Я и знал, а главное, чувствовал: у меня все в порядке. К тому времени, к осени 1967-го, я впервые за два с лишним года службы в «Комсомолке» ощутил комфортность собкоровского положения. Все «пароли, явки, имена» на подведомственной территории были хорошо отмобилизованы, действовали «штатно» (именно в то время входил в моду этот страхолюдный профессионализм из простецких космонавтских докладов с орбиты). Задания Шестого этажа не вызывали особых затруднений. А если какие-то из предлагаемых тем мне претили по моральным, а то и чисто вкусовым соображениям, я, выждав приличное случаю время, рапортовал, что в Волгоградской области, а также прилегающей к ней «Астраханщине», не существует соответствующих заданию фактов. Поди проверь – за тысячу-то км от «конторы». Казалось, пришла наконец пора безоблачного, чуть ли не эдемского существования. Дети пристроены. Жена за полтора года сделала немыслимую карьеру – от библиотекаря до редактора областной газеты. И вот, пожалуйста, зачем-то нужно предстать перед главным.

Делать нечего, собрал командировочный чемоданчик – и в аэропорт. Ни «мама Шура», ни Серега Иларионов, зав. собкоровской сетью, ничего прояснить не могли.

Панкин же, Борис Дмитриевич, был немногословен:

- Редколлегия решила создать новый отдел – фельетонов и культуры быта. Я предлагаю тебе его возглавить. Надеюсь, не будем играть в «Я подумаю до завтра». Иди к Зайцеву (заведующий редакцией), бери у него ключ от своего кабинета и начинай прямо сейчас.

И я начал. Невзирая на казавшуюся двусмысленность самого названия новой редакционной команды. До сего времени такого не бывало. Вот же привычный ряд: отдел комсомольской жизни, отдел рабочей молодежи, отдел сельской, учащейся молодежи и т. п. И вдруг – отдел фельетонов и культуры быта…

Относительно фельетонов. В то время читательским успехом пользовался этот жанр газетной иронической публицистики. «Известия», «Литературная газета», «Труд» вовсю использовали его, были даже рубрики «Субботний фельетон», «Воскресный фельетон» и т. д. А в «Комсомолке» ничего такого не было. И, конечно, мои опусы в этом роде привлекли внимание (я в 1960 году, оканчивая университет, защитил дипломную работу, которая так и называлась: «Фельетон»). А вот культура быта… Я понял логику руководства, когда вник в интересы «боевых штыков» нового отдела, жизненные и творческие. Это были талантливые личности, однако же никак не прилегавшие к тематике ни рабочей молодежи, ни военно-патриотического воспитания, ни пропаганды, ни физкультуры и спорта – и так далее по списку редакционных подразделений. Это была не их ущербность, а – списка. Два в одном - соединение газетного жанра с неким атрибутом людского бытия - была не слишком удачной, но все же благой попыткой компромисса живой практики с устоявшимся, не терпящим отклонений ранжиром.

Узнав своих «сотоварищей по цеху» чуть ближе, я обнаружил: эта микросреда оказалась непростой.

Володя Орлов. Я не знал толком, что это за журналист, но он уже состоялся как писатель – с книгой «Соленый арбуз». Для нас, молодых, живших в литературноцентрической стране, коей был СССР, такой факт значил очень многое. Скажу честно, его книга не произвела на меня большого впечатления. Сейчас, вспоминая ее, я нахожу в ней больше достоинств, чем тогда. И не потому, что за ней авторство еще и «Альтиста Данилова». Просто со временем она перестала отсвечиваться в популярных тогда сочинениях Василия Аксенова («Коллеги», «Звездный билет», «Апельсины из Марокко», «Затоваренная бочкотара»), Анатолия Гладилина («Хроника времен Виктора Подгурского», «Бригантина поднимает паруса»), Анатолия Кузнецова («Продолжение легенды», «Артист миманса», «Бабий Яр», «Огонь»)… А еще и «старики» тогда время от времени удивляли. Помню, к примеру, внезапный укол от рассказа Владимира Дудинцева «Новогодняя сказка»…

Но в любом случае нельзя была не признать точное и, я бы сказал, красивое обращение Орлова со словами.

На работу Володя приходил между двенадцатью и часом. Хмуро и устало здоровался. Полагаю, именно тогда писался «Альтист», и именно в нем на 99 процентов выкладывался мой сотрудник. Сделав два-три телефонных звонка, Володя с товарищами из других отделов отправлялся пить кофе: надо было обсудить вчерашний футбол и прочие спортивные события. Нередко в дни его дежурства по отделу девочке-референту (впрочем, тогда называвшимся секретарем) приходилось выискивать его по длинному коридору этажа. А порой – и по недрам «Савелия» – расположенного поблизости Савеловского вокзала, где наш именитый писатель вместе с дружком из спортивного отдела Мишей Блатиным любил побаловать себя кружкой пива. Под конец рабочего дня Володя, недовольно сопя, почти всегда честно корпел над ответами на письма читателей.

Однако я знал, рано или поздно он положит на мой стол материал, неизвестно когда сработанный, который вовсе не пробудит у меня восторга, но… очень может быть, вызовет уйму откликов. Такие факты меня удивляли и… учили. Вспоминаю, скажем, одну такую корреспонденцию – «Бульдозеры в Коломенском». О варварских действиях властей в подмосковном музее-заповеднике. Бог ты мой! Сколько различных начальственных головотяпств проходили перед моими глазами за годы газетной работы. Но тут оказалось, что не очень ладно, на мой взгляд,  стилистически и композиционно выстроенный материал взволновал очень большое количество людей, может быть, и не слышавших ни про какое Коломенское. Володя, надо же, видимо чувствовал это наперед, готовя публикацию.

Между прочим, хотя я и был бы не против более активного участия моего соотдельца в газете, но и складывавшееся статус-кво меня устраивало. Такое плодотворное «безделье» всегда лучше кипучей серости.

Орлов очень хорошо знал Москву, и я пользовался этим его интересом, направляя поток столичных тем на него.

К культуре быта были приписаны и две славные журналистки Лида Графова и Капа Кожевникова. У них не было писательского ореола. Но когда я еще где-то в середине университетского курса начинал в замечательной провинциальной многотиражке «Резинщик», они уже были на «Шестом этаже», к тому же давно освоились как москвички. Но и не только. Столичное реноме этих красивых женщин хорошо подпирало их семейное преуспеяние. Муж Капитолины Иосиф Герасимов – уважаемый писатель, за чьей спиной более десятка вышедших книг. А муж Лиды – известный всей стране фельетонист «Известий». И, кстати, весьма уважаемый мною - отчасти как бы спецом по жанру. Ну, Борис Дмитриевич Панкин, хорошую компанию вы мне удружили!

Чем не закваска для неприятия, недружелюбия? У кого на памяти не найдется достаточно случаев дурной розни при гораздо меньших «основаниях»… Где-то уже через полгода пришлось устраиваться на работу в Москве и моей Галине. Для нее этот процесс оказался мучительным. Безусловно он в какой-то мере отразился в ее романах о журналистской жизни. Вот картиночки из одного такого. В них действуют Ася, пришедшая в большую столичную редакцию из провинции, и Каля с Олей, старожилы этой газеты.

…С Зои мысль перекинулась на девочек из отдела — Калю и Олю. Длинноногие, красивые девчонки — сразу после университета. Каля считалась дарованием. Печаталась с восьмого класса. Лихая интервьюерщица. О ней го­ворили, что она слегка ранена фрейдизмом, но что с воз­растом это пройдет и тогда она подымется до уровня Свя­щенной Коровы («звезда» столичной очеркистики. – А.Щ.), а может, в манере письма и превзойдет ее. …Оля была без дарования. Отец у нее — известный писатель, и этого ей пока в жизни хватает. Она была дока по части тряпок, париков, перспективных моде­лей, по части писательских и киношных скандалов, и это было в ней главное. Сегодня она уже знала то, что будет только послезавтра. В сущности, это ведь тоже годится для газеты не меньше, чем умение складно написать.

Ася была обеим девицам ни к чему. Это было ясно с первой минуты. Неприятие это носило отвлеченный ха­рактер, потому что никак их не ущемило, на ее место нико­го из девиц не прочили, просто в аквариуме с ценными по­родами золотых рыбок появилось существо беспородное и к тому же извлеченное из какого-то дальнего и забытого водоема. Рыбное сравнение пришло к Асе еще вчера, когда в аквариумах в редакции сдохли последние рыбки. С Ка­лей была истерика. Ася бегала за нашатырем. Асе тоже было жалко рыб, а Калю жалко не было. Ее истерика показалась ей нелепой, театральной…

 

…- А где Ася? Ушла? Это что, демонстрация?

- Да ну вас! Человек ушел сдать материал на машинку.

- Как она вообще?

- Не понимаю этой манеры тащить в Москву перифе­рию. Зачем? Отвечать на письма?

- Но кто-то должен это делать?

- Она ничего себе, только до ужаса провинциальна...

- Это ругательство?

- Почему? Это почти научная терминология.

- Ну что? Разбежались?..

 

…- Я их боюсь, — печально сказала Ася. — Я с ними чув­ствую себя тяжелой, неуклюжей. У меня мозги поворачи­ваются медленно, как жернова. У меня мало слов. Я мало видела.

- Чего ты не видела? Сахарных сапог на черной плат­форме?..

- Ну, в смысле тряпок я вообще не заслуживаю ува­жения. Но вообще эти девчонки очень информированы. Этого у них не отнимешь...

Но мне повезло. Вокруг меня в «Комсомолке» оказались по-настоящему интеллигентные люди. Никто никому не подпортил жизнь – даже нечаянно.

Еще к нашему отделу был приписан стажер, Боря Васильев. Поскольку остальные его сотрудники были по части исключительно «культуры быта», мне хотелось, чтобы хотя бы он помогал мне обеспечивать газету остроумными фельетонами и выпускать регулярный раздела юмора «Улыбка». Однако трудно было найти личность, менее всего предназначенную для этого дела. Сложность была не в том, что у него отсутствовало чувство юмора, нет, а просто его натура была нежная, ранимая, чуждая реалиям каждодневности. Это трудно было совместить с «сатирическим жанром, высмеивающим – согласно словарю - порочные явления в общественной жизни». Однажды я узнал, что Боря увлекается поэзией.  Мне понравились его стихи.

Опилки, щепки… Куча древесины,

испив грозы

                                    прохладных,

пресных слез,

щемяще пахла чем-то синим-синим,

что я в себе,

                                   не сознавая,

нес.

Как лепо сказано!.. Однако меня-то больше занимало, как с умом распорядиться этой кучей древесины в духе тогдашней экономической реформы, затеянной премьер-министром Косыгиным (впрочем, по-быстрому затоптанной генсеком, нашим дорогим Леонидом Ильичом; но «Комсомолка» оставила память по ней на скрижалях моего фельетона «Под страхом разрешения»). Моя душа чиста: я ни разу не намекнул Боре о его неполном соответствии. Он сам, возможно из-за внутреннего дискомфорта, ушел, уже не помню куда, и мы расстались дружески.

Его место занял вчерашний десятиклассник Коля Булгаков. Он был похож на молодого Гоголя,  а в творчестве работал под обэриутов. Его миниатюры, порой обаятельные, но зачастую трудноразъяснимые, редко доходили через частокол редакционных барьеров до газеты. Та была уж очень повернута на социальность, ей было не до стилистических изысков на манер Хармса. Но Коля не унывал, полюбил «Улыбку» и многое делал для нее. Вот один пример.

Юношеским нахальством и непосредственностью он обаял Елену Сергеевну Булгакову, и та дала ему «Тайну несгораемого шкафа (Маленький уголовный роман)» - рассказ Михаила Булгакова из «Труда» 1926 года. И тот вышел в нашей «Улыбке» за много лет до перепечатки в журналах и книгах. Я не раз пожалел, что не познакомился через Колю (а он предлагал) с Еленой Сергеевной, лишь однажды поговорил с ней по телефону. Такой уж был захлопотанный…

Лет через семь-восемь после того, в пору моей работы в «Журналисте», я встретился с Николаем в каком-то лабиринте дворов между Тихвинским и Вадковским переулками. Это уже был не мальчик, а муж, хоть и молодой, но при бороде. Он окинул меня, видимо, как и я его, испытующим взором, может быть, что-то про себя решая, а потом хитренько так, но дружелюбно усмехаясь, достал из портфельчика (впрочем, может, это была сумка) небольшую книгу. Это было его сочинение. Называлось оно «Я иду гулять». Книга оказалась стоящая, как я и ожидал. Не потому, что Коля был похож на Гоголя, а из-за давней, как мне казалось, склонности к обэриутству.

А потом пошли не годы – десятки лет. И только в 2012-м узнал, что Булгаков давным-давно – иерей, настоятель храма, член Епархиального отдела по издательской деятельности… В голову пришла совсем несерьезная мысль, что это случилось не без мистического влияния однофамильства Николая с Булгаковым Сергеем Николаевичем, достославным священником, богословом и философом. Прочитав (в Интернете) одну из книг, написанных отцом Николаем в его новом для меня качестве, - «Душа видит свет», о Н.В. Гоголе (!), понял: ее автор – тоже неординарный теолог и любомудр. Самобытный и… увлекательный.

А у меня сохранились две цинкографские клишинки для воспроизведения на газетной полосе рисунка-заставки к «Улыбке», которые мы не оставляли в типографии, а хранили всегда у себя, в отделе. Они до сих пор лежат в фирменном запачканном типографской краской конверте «Комсомолки», а сам этот конверт - в папочке (сейчас такие называют «файлами»), на которой рукою стажера Коли надписано: «Гранки-шманки».

 

III

Недавно прочитал в Интернете мемуары Капитолины Кожевниковой, о которой только что вспоминал. Один из ее очерков начинается так: «Еще на журфаке Уральского университета робко закралась мечта - работать в «Комсомольской правде».

А я уже рассказывал в других публикациях, как и у меня в том же месте, в УрГУ, только лет на десять позднее зародилась ровно такая же мысль-идея, беспочвенная, но, тем не менее, захватившая воображение. Два импульса породили ее: встреча студентов с приехавшим в Свердловск корреспондентом Василием Песковым и очерк Аркадия Сахнина «Эхо войны». Преподаватели-умницы вывесили в коридоре рядом с кафедрой печати страницу «Комсомолки» с этим, не побоюсь слова, шедевром русской очеркистики.

Это было скрупулезное, по минутам выверенное расследование того, как спустя 15 лет после освобождения от немецких захватчиков город Энск (на самом деле это был Курск) едва не взлетел на воздух. Отступая, немцы оставили там миллион снарядов и 15 тысяч авиационных бомб, обнаруженных спустя двенадцать лет после победы. Случись взрыв, не только от города, но и от его окрестностей не осталось бы и следа.

Увлекательный рассказ Сахнина о саперах, о их физически тяжкой и одновременно виртуозной работе без права на ошибку читался неотрывно. Название очерка вошло в сознание русскоязычных не просто удачной метафорой, а внятным каждому понятием. Сколько было похожих случаев. Все они без изъятия после той публикации назывались «эхом войны».

…Май 1967-го. Московский телефонный звонок в моем волгоградском корпункте. Аркадий Яковлевич Сахнин. Просит «сделать» ему гостиничный номер и вообще поспособствовать в командировке, в которую он прилетает завтра. Я отменяю все дела, запланированные на ближайшую неделю. И делаю это без малейших сожалений, что в подобных случаях бывает редко.

Сказать честно, дело, по которому приехал Сахнин, удивило меня. Дикая семейная история с уркаганом мужем и патологически-психической женой. Но не мое дело влезать в намерения метра. Я предоставил в его распоряжение собкоровскую машину с водителем и вдобавок… себя. Аркадию Яковлевичу хотелось, чтобы при беседах с участниками случившейся драмы присутствовал свидетель.

От гостиницы «Волгоград» до места действия заинтересовавшей Сахнина «красноармейской истории» (по названию городского района) было не менее 40, а то и 50 километров, где-то за Волго-Донским каналом. И всю дорогу я нахально расспрашивал своего спутника о его прежних командировках. Всего больше меня интересовала одна. И это был не Курск.

Летом 1965 года, когда я только входил в новую для меня редакцию, «произошло событие, которое тогда показалось совершенно невероятным для коммунистической системы» (Эрнст Черный «Российское рыболовство. Заметки на фоне коррупции»; журнал «Северная Пацифика»). «Комсомольская правда» опубликовала статью А.Сахнина «В рейсе и после», развенчивавшую ореол всенародного героя вокруг короля советского китобойного промысла Алексея Соляника, генерального капитан-директора объединенной флотилии «Советская Украина» и «Слава». Рассказывалось о том, как матросы от невыносимых условий падали замертво, и не раз случалось, что под бравурную музыку, которой порт встречал «героя», из трюма тайком выгружали свинцовые гробы.

Но для «пикейных жилетов» и просто осведомленных людей важным было то, что, выражаясь на модном ныне сленге кремлевской верхушки, публицист «мочил» особу, в «дружбанах» у которой были первые лица державы – члены политбюро ЦК КПСС. Меня интересовало, как при лютой предварительной цензуре удалось довести такой текст до газетного листа. Выданная тогда Сахниным история  достойна отдельного авантюрного рассказа, однако не мое право писать его при здравствующих непосредственных участниках действа, тогдашних обитателей Шестого этажа.

«Публикация по тем временам была, по сути дела, журналистским подвигом не только Аркадия Сахнина, но и редакции «Комсомольской правды» и, безусловно, главного редактора Юрия Воронова». (Эрнст Черный).

…Дело разбиралось на секретариате ЦК. В защиту могущественного капитана, Героя Социалистического Труда, выступили члены политбюро Подгорный и Шелест, министр рыбной промышленности Ишков, первый секретарь Одесского обкома партии Синица.  Однако с ними были несогласны Шелепин и некоторые другие кремлевцы. Секретариат освободил Соляника от должности. После чего Брежнев принял его у себя в кабинете. Поблагодарил за работу. Но что поделаешь, сетовал он, чепе получило нежелательный резонанс.

А сейчас попробуйте вспомнить какой-нибудь другой подобный пример «действенности» прессы – в России, или Советском Союзе, или в нынешней святой Руси: чтобы хозяин этой тайги-империи разводил в беспомощности руки.

«Комсомольской правде» запретили дать сообщение о том, что Соляник снят с поста.

А вскоре после публикации убрали главного редактора «Комсомолки». Назначили ответственным секретарем «Правды». Но когда страсти улеглись, Воронова вообще услали в ГДР, где и продержали четырнадцать лет. За эти годы его, прекрасного редактора, талантливого поэта Союз писателей не раз хотел сделать, например, редактором «Литературной России» или зам. редактора «толстого» журнала, но каждый раз путь преграждал Подгорный. Когда того не стало, на пути встал Суслов. И только после того, как не стало и Суслова, Воронова избрали одним из секретарей Союза писателей СССР. 

И тут самое место обнародовать то, что Сахнин сказал мне в 1967 году: Соляник лично доставлял кремлевским бонзам снадобье, стимулировавшее мужскую сексуальную энергию. Его из океанического сырья вырабатывали чудо-химики с «Советской Украины».

Как деликатно сказано в Википедии, «публикация затронула интересы некоторых людей, входивших в правящую элиту».

 

Конечно, об этой истории вспоминает и Капитолина Кожевникова. А я думаю все о том же: «Комсомолка» на протяжении десятилетий притягивала, как магнитом, сердца юных газетчиков. Она же, хотела того или нет, была, как сказали бы тогда, «маяком» для местных молодежных изданий страны. Каким же благом для провинции, для мыслящей ее части было существование этой газеты. Нам с Галиной повезло, что мы оказались в «молодежном» секторе журналистики. Попади в «большую», до мозга костей пронизанную большевистским духом прессу – и  запросто могли навсегда заскорузнуть в убеждении: святой ее долг – в услужении власти. «Журналисты – подручные партии». Таким предназначением, по понятиям режима, должны были быть горды мастеровые нашего цеха. Неисчислимое количество народу на наших глазах провалилось в эту гибельную – для журналиста –  нравственную яму. (Дурно пахнущую – и это уже добавление сегодняшнего дня. Так сказать, наблюдение постороннего.) И мы бы могли.

 

Брал меня в редакцию Юрий Петрович Воронов, а работал я при Борисе Дмитриевиче Панкине. Однако «Комсомолка» еще старалась вести свою прежнюю линию раскрепощения, по возможности, человека и его духа. Именно в ней, «последней из могикан» среди газет, хранивших остаточную энергию оттепели,  и могла  произойти история, о которой я тоже хочу упомянуть. Речь о статье, наверняка запомнившейся интеллигентам-шестидесятникам. Ольга Кучкина, известная писательница и драматург, а в то время – первая красавица не только «Шестого этажа», а, пожалуй, всей журналистской Москвы, написала в «Комсомольской правде» в 2009 году, в год 80-летия со дня рождения известного публициста Лена Карпинского:

«Он появился вместе с соавтором Федором Бурлацким, принеся статью «На пути к премьере». Оба работали в «Правде», «Правда» с публикацией тянула, хитрила. «Комсомолка» опубликовала сразу. Шел 1967-й год, время «оттепели».

Статья прогремела. И переломила карьеру и судьбу красавца и умницы.

…Статья внятно настаивала на отмене чиновной цензуры в театре. Читай, партийной цензуры. Это было неслыханно. За неимением иной, самой главной общественной трибуной оставался театр Эфроса, Ефремова, Любимова. Наравне с журналом «Новый мир» Твардовского. Отпустить их на волю? Всё отлично читалось между строк.

Скандал разразился в день выхода статьи. Обоих «инсургентов» попросили вон из «Правды». 

«Лену Карпинскому пришлось трудно, - вспоминал Борис Яковлев, в свое время бравший меня на работу и в ростовский «Комсомолец», и в столичный «Журналист». - Его потом исключали из пар­тии, давали работу самого низкопробного свойства. …Лишь в послеавгустовские девяностые годы он стал главным редактором газеты «Московские новости», и газета эта заткнула за пояс многие мелкотравчатые, но прежде ведущие издания, в том числе «Правду».

А вот воспоминание Бориса Панкина. «Что касается содержания статьи, то… руководство страны (а в дело действительно вовлеклись и Фурцева, тогда министр культуры, и Суслов, и Брежнев, которых представлять не надо) увидело в ней не больше, не меньше - покушение на священное право партии, провозглашенное еще Лениным, руководить, читай, командовать литературой и искусством. Смертельный грех. …Панкину, то есть автору этих строк, в последнюю минуту, благодаря маневрам тогдашнего главы отдела пропаганды ЦК КПСС Яковлева, «А.Н.» - как его стали звать в эпоху перестройки, увольнение заменили строгим выговором». (Клуб журналистов всех поколений КП, http://kompravda25.ortox.ru/).

 

Кроме Капы Кожевниковой, я в «Комсомолке» встретил и других «родственников» по alma mater. Клара Скопина, Женя Спехов… И еще Феликс Овчаренко. В год моего поступления на факультет он был дипломником и, по общему мнению, журналистом с блестящим будущим. И, действительно, когда я обосновался на Шестом этаже, он был уже заместителем главного редактора газеты. При коридорных встречах он всегда был приветлив, как со старым знакомым, приглашал заходить к нему в кабинет. Однако я ни разу не воспользовался приглашением. Что-то останавливало. Скорее всего, контраст между студенческими воспоминаниями, где Феликс – остроумец, искрящийся полемист, сторонник всего прогрессивного, и новым для меня его умственным состоянием. 

Дело в том, что в своей новой должности (до того он работал в ЦК комсомола) Овчаренко сразу же «отметился» погромной публикацией о героях знаменитого судебного «Дела четырех» - самиздатовцев Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой, которое в истории болезни России обозначило рождение и правозащиты, и «Хроники текущих событий» - можно сказать, «Искры» диссидентского движения.

«Мастера искажения истины, а заодно с ними те, кто не дал себе труда задуматься над случившимся, силятся представить Гинзбурга, Галанскова и Добровольского этакими кроткими созданиями, которые в худшем случае просто не ведали, что творят, - писал Овчаренко в статье под названием «В лакеях». - И тут же следуют пространные рассуждения о необходимости скидки на молодость, о неизбежных заблуждениях юности. Полноте, господа! Речь ведь идет не о детских шалостях. И не о баловстве пером только что выпорхнувших из-под родительской опеки юнцов. Люди, представшие перед судом, уже далеко не отроки...» и т. д. «Преступная деятельность Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой полностью изобличена. Их вина неопровержимо доказана показаниями большого числа свидетелей, многочисленными документами, вещественными уликами, авторитетными заключениями экспертов...»

«Полноте, господа!» - как эта прокурорская стилистика а ля Вышинский не соответствовала моему представлению о сверкающем иронией молодом фельетонисте – выпускнике УрГУ! Вот во что превращаются хорошие люди, думал я, когда ощущают себя воедино с властью…

«Тема» Феликса Овчаренко невольно побуждает затронуть страницы «Комсомолки», о которых ну никак не хотелось бы вспоминать. Потому что стыдно. Но… без них она не могла бы существовать. Генетически, по своему комсомольскому происхождению обязана была подтверждать приверженность тоталитарной власти, в первую очередь - поддержкой совдеповской идеологии. А тут уж и не до правды, и не до чистоплотности.

…В конце 1961 года вниманию читателей представили «Цену шумного успеха». Статья о концерте в ленинградском Дворце искусств имени К.С. Станиславского. «Двери дворца были в этот день у̀же, чем ворота рая. Здесь рвали пуговицы, мяли ребра и метался чей-то задавленный крик: «Ой, мамочка!..»

На сцену вышел ведущий и не без изящества произнес:

– После того, как вы выдержали все, что вы выдержали, вы выдержите и мое короткое вступление. Булат Окуджава уже выступал в нашем дворце в прошлом году и тоже имел тогда шумный успех…

Булат Окуджава – московский поэт. Не Александр Твардовский, не Александр Прокофьев, не Евгений Евтушенко – просто один из представителей той большой поэтической обоймы, чьих стихов еще не лепечут девушки, отправляясь на первое свидание. Так для чего же пуговицы обрывать?

…Дело тут не в одной пестроте, царящей в творческой лаборатории Окуджавы. Есть беда более злая. Это его стремление и, пожалуй, умение бередить раны и ранки человеческой души, выискивать в ней крупицы ущербного, слабого, неудовлетворенного… Позволительно ли Окуджаве сегодня спекулировать на этом? Думается, нет! И куда он зовет? Никуда.

…И раздается не всегда верный звон гитары московского поэта. Что греха таить, смущает этот звон и зеленую молодежь, и любителей «кисленького», людей эстетствующих и пресыщенных. Тянутся за этим всякая тина и муть, скандальная слава и низкопробный ажиотаж».

А вот апрельская публикация 1982 года.

«…Мы говорим об ансамбле, в котором вполне обеспеченные артисты скидывают с себя перед концертом дубленки и фирменные джинсы, натягивают затрапезные обноски (кеды, трико, пляжные кепочки, веревочки вместо галстуков) и начинают брюзжать и ныть по поводу ими же придуманной жизни.

…Во все времена находились эстетствующие виршеписцы, живущие вне времени. Однако от безвкусной литературщины до цинизма один шаг.

…Даже западные ансамбли развлекательного толка не могут пройти мимо таких острых тем, да что там острых - главенствующих для любого нормального человека: это борьба за мир, это вопрос – что ты сделал для того, чтобы верх взял разум. Здесь же перед нами смутные, желчные мечтания, нарочитый уход в беспредметное брюзжание». 

Назовем название публикации – «Рагу из синей птицы», и вы наверняка догадаетесь, что речь о «Машине времени».

Апрель 1963-го. Тогда за рубежом была напечатана «Автобиография» («Преждевременная автобиография») Евгения Евтушенко. «Комсомолка» откликнулась двухполосным «подвалом» «Куда ведет хлестаковщина». «Революция принесла русскому народу много новых тяжестей и много новых слез, это правда», - писал Е.Евтушенко. «Правда или кощунство? - хочется крикнуть, прочтя эти строки», - писали авторы статьи. «Но может быть оговорка? - спрашивают они и отвечают. - Нет, послушайте дальше».

Дальше авторы цитируют Евтушенко:

«О нашей победе над фашизмом... Русский человек привык к страданиям, жизнь русского народа была более легкой во время войны, ибо она была более искренней. В этом одна из главных причин нашей победы.

Я пошел в «Форум» в день Победы. Это был особенный день... Люди смеялись, целовались, плакали. Они полагали, что все самое худшее позади, и начинается лучшая жизнь.

...Русский народ работал с ожесточением, чтобы грохот машин, тракторов и бульдозеров заглушал стоны и рыдания, прорывавшиеся из-за колючей проволоки сибирских концлагерей».

«Если бы весь этот вздор, — парировала газета, — был опубликован в нашей стране, то любой успевающий школьник уличил бы автора...

 …Ведь это — вихляние легкомысленной рыбки, уже клюнувшей на червячка западной пропаганды, но еще не почувствовавшей острия и воображающей, что она изумляет обитателей океана грациозной смелостью своих телодвижений. А удильщикам из буржуазных газет и журналов уже не терпится насладиться добычей».

Этот диковатый слог соответствовал атмосфере истеричности, нагонявшейся  полководцами «идеологического фронта». Проходит пленум правления Союза писателей СССР, на котором инженеры человеческих душ единодушно одобряют политику партии, клянутся в верности ей, «родной», бичуют империализм и его прихвостней, в данном случае Евтушенко с Вознесенским, – все это печатается в «Литературной газете», излагается в других центральных изданиях.

Бессменный гимнописец Михалков помещает в «Известиях» инвективу «Молодому дарованию», а затем еще и в «Правде» - басню про Синицу: «Бездумной легкомысленной Синице/Однажды удалось порхать по загранице. <…> Пожалуй, за границу/Не стоит посылать Синицу!» Через некоторое время он публично, на сцене Большого зала ЦДЛ, спросит у Евтушенко, за сколько тот продался. А первый секретарь комсомола С.Павлов потребует упразднить Евтушенко и его единомышленников в литературном процессе.

Мог ли «центральный орган ВЛКСМ» остаться в стороне? Вопрос излишний.

Так пропагандистская машина, включавшая в себя и «Комсомольскую правду» со всеми ее кадрами, морочила головы, а большинство населения, ею оболваненное, ее же и  подпитывало своим простодушным «мнением народа». Такой вот симбиоз, или, если хотите, перпетуум мобиле дури.

 

В книге «Роман о девочках» Владимира Высоцкого приведено его письмо заведующему отделом пропаганды ЦК КПСС В.Степакову. В нем говорится о том, что центральные органы прессы развязали против него кампанию травли.

Так вот, и тут не обошлось без нашей замечательной газеты. «…И, наконец, статья в газете «Комсомольская правда» от 16 июня с. г., где не упоминается моя фамилия, но упоминаются мои песни. Могу только сказать, что все песни, приведенные в этой статье, озаглавленной «Что за песней», написаны 7-8 лет назад. В статье говорится, что даже почитатели мои осудили эти песни. Ну, что же, мне остается только радоваться, ибо я этих песен никогда не пел с эстрады и не пою даже друзьям уже несколько лет. Во всех этих выступлениях сквозит одна мысль, что мои песни, повторяю – речь идет о старых, тысячекратно переписанных, исковерканных, старых записях – что эти песни вредны, особенно для молодежи».

Письмом Высоцкого поручили заняться… Яковлеву, чуть выше мною упомянутому, тому самому Борису Григорьевичу, который через два года позовет меня в «Журналист». А тогда он был сотрудником отдела пропаганды ЦК КПСС. Далее я привожу (с разрешения И.Б. Яковлевой, правообладателя) его воспоминание из книги «Записки счастливого неудачника».

...Ближе к полудню легкий, но решительный стук в дверь. Я иду навстречу попавшему в беду именитому посетителю. Судя по внеш­ним признакам, особого психологического напряжения этот невысо­кий, худощавого телосложения молодой человек в модной темно-серой куртке вроде бы не испытывает: как будто он только и делал, что ходил в ЦК. Но мы-то знаем, что приглашаемые сюда люди переполнены эмо­циями, иногда тщательно запрятанными вглубь. Уж такая инстанция - выше некуда!

Здороваемся. У него крепкое, сильное рукопожатие.

- Оказывается, есть не только королевская, но и актерская точ­ность, - говорю я.

- А как же? - отвечает Высоцкий, не отводя открытого и выразительного взгляда светло-серых глаз.

- И получается?

- В основном - да. Но бывают, честно говоря, и сбои.

…Мы приступаем к беседе по существу письма. Поскольку я его хо­рошо проштудировал, прошу Высоцкого говорить то, что он считает для себя важным и нужным.

С первых же фраз становится ясно, что мой собеседник очень серьезно подготовился к разговору - открытому, доверительному. Еще одна приятная неожиданность: оказывается, он полемист, и при­том неплохой; у него четкая, аргументированная позиция, широта и глубина взгляда на предмет обсужде­ния - песню, безупречная логика суждений. Превосходная культура речи.

Трудно передать полностью содержание разговора, ведь он продолжался целый час. Поэтому восстанавливаю по старым записям лишь некоторые, на мой взгляд, наиболее важные моменты.

- Между тем, о чем поет Высоцкий на самом деле, и тем, что он намерен сказать здесь, расхождений нет, - начинает мой собеседник. И продолжает:

- Я достаточно зрелый человек, с детских лет находился в нравственно здоровой, скажу больше - патриотически настроенной среде во­енных людей. Эта закалка, полученная «с младых ногтей», определяет доминанту и градус моего творчества, будь то театр, эстрада или кинематограф. Мой основной песенный репертуар посвящен святым для меня ценностям - дружбе, товариществу, честности и порядочности, верности долгу, переходящим, если так складываются обстоятельства, в самоотверженность, подвиг...

Если вы знаете хорошо мой песенный репертуар, то именно тако­го характера человеческие поступки интересуют меня в первую оче­редь.

Разумеется, мне есть что сказать и спеть «за», но есть и «против». Так вот, я категорически не приемлю малодушия и трусости, неискрен­ности в отношениях между людьми и тем более - предательства. Ну и, конечно же, пошлости во всех ее разновидностях.

На все это я имею право как гражданин, ценящий свою страну и свой народ.

- Как вы думаете, - спрашиваю я, - почему авторы «Советской России» атакуют вас не по этой главной линии вашего творчества - тут вы на самом деле безупречны, а как «певца» обывательщины, вырази­теля антиобщественных взглядов?

- Вы заметили, что тенденциозность их оценок проглядывается буквально в каждой строке? Могу предположить, что они выполняли чей-то заказ. И сделали это, как бывает обычно в таких случаях, неук­люже, топорно.

- Может, их не устраивает, смущает ваша песенная эстетика?

Высоцкий задумывается буквально на несколько секунд, а затем говорит, взвешивая каждое слово:

- Насчет эстетики скажу вот что: они же цепляются за отдельные слова, фразы и совсем не замечают целого! Моего отношения к самым разным людским проявлениям - от высоких до низких. В моих песнях есть и восхищение, и сострадание, и нежность, но есть и осуждение, презрение, отвращение к тупости, эгоистической расчетливости. Есть и вера, и отчаяние. Я хочу понять, почему человек может быть силь­ным духом, а почему дает «слабину». Коли об этом зашла речь, скажу, как на духу, и о своих промахах, ошибках. Ведь я начинал работать в песне совсем молодым, еще в шко­ле-студии МХАТа.

Мои первые песни рождались в узком кругу друзей. Они рождались из интереса к повседневной жизни моего окружения - соседей, «маль­чишек с нашего двора», сверстников, людей, как принято говорить, не состоявшихся. Этим песням были присущи камерность, озорство, острая, порой язвительная шутка. Я исполнял их на капустниках, ве­черинках, застольях. Словом, я самоутверждался, в том числе и с по­мощью куража, эпатажа, дворового жаргона. «Грехи молодости»? Возможно. Но не столько они, сколько желание выразить отношение к противоречиям жизни. К тому же я любил музыку, учился играть на фортепиано. Гитара стала потом для меня на все последующие годы не просто главным инструментом, а частью меня самого. Да и с музы­кальным слухом у меня, кажется, все в порядке.

- А как же вы нашли свой, только вам присущий ритм исполнения, за который вам тоже досталось?

- Скажу - не поверите! Моя давняя любовь - Маяковский с его бесподобными стихами, их грубоватой нежностью и в то же время открытой митинговостью. Ведь не случайно же он сам себя называл «горла­ном». Следуя ему, не люблю петь вполголоса, вполсилы. А между тем городской романс, с которого я, собственно, начинал, мешал переходить на силу голосовых связок. Не отказываясь от него целиком, я, как умел и мог, соединял несоединимое. В итоге и получился Высоцкий.

Но вот что я никак не мог предположить, так это выхода моих песен за стены студенческого общежития, квартир тех самых веселых и озорных студенческих капустников. «Песни для своих» запела вся страна! Значит, было, есть в них что-то такое, что привлекает людей! Поскольку на дворе была «магнитофонная эра», а качество магнитофонных лент оставляло желать лучшего, получилось то, что получи­лось. К тому же ходит много подделок «под Высоцкого». И теперь за все это в ответе я один!

- Но, - пытаюсь возразить я, - авторы «Советской России» говорят о каких-то злонамеренных «москвичах», прежде чем сосредоточиться на вашей персоне.

- Знаете, о чем я думаю? О поразительной неосведомленности этих и им подобных авторов в существе дела. Во-первых, из пяти стихо­творных цитат, приведенных в письме, только одна - моя. Остальные написаны А. Галичем, Ю. Куниным и другими. Получается, ударили не только меня, и, поскольку цитаты вырваны из контекстов, они не отражают в целом смысла текстов этих талантливых авторов. Во-вторых, они плохо понимают ту самую песенную эстетику, которой мы уже касались. У них все просто: коли я пытаюсь показать, к примеру, далеко не лучших представителей современного общества и использую для этого то юмор, то иронию, то сарказм, мое «вхожде­ние в роли» они идентифицируют со мной самим. Что можно придумать глупее?!

По всему вижу, что та самая «особинка» Высоцкого, идущая от высокой меры самоуважения, внутренней собранности, природного обаяния и благоприобретенного артистизма, вовлекает меня в это необыч­ное по накалу энергетическое поле. К тому же собеседник демонстри­рует не только глубокий ум, завидную образованность, но и находчивость, дар полемиста. Время от времени я попадаю в затруднительное положение, хотя знаний и опыта мне тоже не занимать. Особенно это случается, когда речь заходит о театральных и музыкальных делах. Вы­соцкий тут в седле, да еще каком!

Беседа идет к концу. Надо «выруливать» на конструктив, помочь Высоцкому как можно полнее реабилитировать себя, свое доброе имя. Это можно сделать. Спрашиваю, что он думает о качестве современной песни.

- Я полагаю, - отвечает он, - именно в низком ее качестве и «зарыта собака». Признаемся, можно назвать не так уж много песен последних лет, которые поет весь народ, принимает как свои.

Вот была война. Великая Отечественная. И были песни, отвечаю­щие ее всенародному характеру, патриотическому порыву. Вспомним хотя бы «Священную войну», «Соловьи», «Синий платочек» и другие. А какой напор лирической песенной стихии! Тут и «Катюша», и «Оди­нокая гармонь», и «На закате ходит парень» - какие слова, какие мелодии! Я думаю, настоящая массовая песня задыхается от мелкотемья, примитивности текстов, невыразительности мелодий.

Только один пример: кстати, и поэт, сочинивший текст, весьма одаренный, и композитор «из первого ряда», а исполнительница - песен­ная богиня. Но слова!

Мне бы взять да побежать за поворот,

Мне бы взять да побежать за поворот,

Мне бы взять да побежать за поворот...

Ну что ей там, за поворотом, делать?

И еще, быть может, самое главное. Песня - это всегда драма. А это значит, что она почти всегда должна содержать пусть маленькое, еле заметное зернышко конфликта. Людей всегда что-то волнует, беспокоит, они испытывают дискомфорт, когда их жизненная практика расходится с представлениями об идеале. Разве не так? Они в основной своей массе, как индивидуальности, не приемлют мерзостей равнодушия и тупости, я бы даже сказал - бескрылости собственного существования. Людям надо помогать становиться людьми. С большой буквы. В том числе - хорошей песней.

Поскольку наша беседа приближается к финалу и надо определиться с решением, прошу Владимира Семеновича:

- А вы могли бы выступить в центральной печати с проблемной статьей или публицистическими заметками по поводу состояния современной советской песни? Думаю, это был бы самый подходящий случай не просто реабилитировать ваше доброе имя, но и поделиться с читателями и коллегами по «песенному цеху» вашими весьма интересными соображениями. Что касается нас, то мы поможем найти для вас вполне достойное издание. Разумеется, о «Советской России» речь не идет.

Дело в том, что накануне встречи с Высоцким я позвонил главному редактору «Советской России» В.П. Московскому и попросил его найти возможность исправить допущенную оплошность. Василий Петро­вич - видный в прошлом идеолог, партийный деятель и дипломат, был очень прост, демократичен в общении, слыл в нашей среде большим хлебосолом, но, что касается убеждений, являл собой консерватора до мозга костей.

- Дорогуша, то, о чем вы просите, я сделать никак не могу. Я же не унтер-офицерская гоголевская вдова, которая сама себя высекла!

Но у меня на этот случай (почти по М.Жванецкому) кое-что было. Главный редактор «Комсомолки» Б.Д. Панкин дал согласие дезавуи­ровать «антивысоцкое» выступление  с помощью самого Высоцкого.

Мы расстались с Владимиром Семеновичем довольные друг дру­гом и итогом встречи. Прощаясь, я сказал, что уверен: он напишет еще много хороших и нужных песен и принесет ими большую поль­зу своей стране. Эти слова Владимир Высоцкий процитирует потом в своем письме, адресованном руководству Министерства культуры СССР и опубликованном годы спустя в журнале «Знамя» (1990, июль).

Так случилось, и тут уже была определенная вина самого Высоцко­го, что он, попав в очередной житейский «штопор», не смог написать в «Комсомолку» обещанной статьи.

 

«Как и в сфере мышления, где одновременно могут существовать противоположные по направленности мысли, в сфере эмоций наблюдаются раздвоения эмо­циональных реакций на одно и то же событие». Это наблюдение над больными людьми я выписал из ученой книжки «Шизофренический синдром». Опасаюсь, читатели могут заподозрить, что я страдаю им. Как можно быть искренне расположенным к газете, одновременно признавая, что она участвует в оболванивании читателей, то есть и тебя самого?

Для моих сверстников это вовсе не бином Ньютона. А людям помоложе, кому не повезло пережить в СССР приключение с внедрением в мозги оруэлловской идеологии социализма, попробую объяснить.

Большинство обитателей страны были или симпатизировавшими или осуждающими наблюдателями того, как герои типа Солженицына, Сахарова, Григоренко, Орлова, Буковского, Новодворской и т. д., «штурмуют небо». Но большинство и тех, и других (в отличие от нынешнего плебса), за исключением клинических недоумков, знали цену официальной пропаганде. С 1966 года это знание нашло свое гениальное словесное выражение, выпорхнувшее из самиздатовского «Собачьего сердца»: «Если вы заботитесь о своём пищеварении, мой добрый совет – не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И – боже вас сохрани – не читайте до обеда советских газет».

Однако же за неимением иных – приходилось. И за десятилетия существования человечьих организмов при законопаченных, казалось навсегда, форточках у советских читателей развился особый рефлекс разума – различать низкопробные пропагандистские издания, коих было большинство, и те, которые пытались донести, по возможности, правду мысли и жизни.

«Комсомолка» была из меньшинства. По крайней мере, до определенного времени.

Хочу загодя ответить на напрашивающийся вопрос непременного «проницательного читателя»: как все же относились люди к подловатым публикациям (я ведь и о них рассказал)  в «хорошей» газете? К сожалению, многие – простодушно. Писали отклики. Но, по моему давнему ощущению, для большинства эти публикации, можно сказать, не существовали. Как это так? Да вот так. Деление на ноль. Осознание того, что в подлые времена при соответствующих хозяевах жизни «органы» (а газеты тогда были непременно только «органами» - парт- или комскомитетов, совдепов, министерств) без подлянки не могли физически существовать. Просто ее, необходимую, надо было распознавать. И не обращать внимания.

И распознавали, и не обращали. Так что не надо подозревать в шизофрении автора книги. Это время такое было, шизофреническое.

По причине именно таких его свойств фигура вышеупомянутого Феликса Овчаренко долго виделась мне нечетко, размыто, двойственно, как предметы в острой стадии инсульта, или как в стереоскопическом кино без соответствующих очков. Стилистика «памфлета» «В лакеях» с этим карикатурным «полноте, господа!» не исключала возможность вынужденной игры в большевистскую непримиримость (как с «хлестаковщиной» про Евтушенко). Однако недавно прочитанное мной послесловие Бориса Панкина к дневникам А.Кондратовича разрушило эту иллюзию.

«…ЦК партии прислал нам еще и «комиссара», Феликса Овчаренко, создав для него должность третьего заместителя главного редактора, курирующего литературу. Так была опробована «рокировочка», которую потом применили в «Новом мире». С участием того же Овчаренко, который в атмосфере Шестого этажа долго не продержался, но карьеру сделал. Скакнул аж в ЦК КПСС, где «курировал», вернее, отравлял жизнь именно «Новому миру».

А я-то много лет идеалистически полагал, что это «Комсомолка» неким хитрым образом от него избавилась посредством «повышения». Дожив до преклонных лет, я искренне считал, что зам. главного редактора «Комсомольской правды» много выше инструктора ЦК КПСС. Да и сам Овчаренко поспособствовал этому моему заблуждению. Встретившись со мной в коридоре шестого этажа, он сказал туманно: «Думаю, меня переводят, чтобы дать потом кое-какое назначение…»

Однако выглядел он при этом обескуражено…

 

25 мая 2015 года я впервые за последние годы откликнулся на приглашение светского толка. Исполнилось 90 лет «Комсомольской правде», и она устроила агромадный шикарный прием в одном из московских парков. В разбредшемся по его площадкам праздном люде я издали смог различить три лица из «моего» времени. Но не стал спешить к ним. И был вознагражден – попав в компанию ребят (в основном «девчат») – сегодняшних редакционных работников от 30 до 40 лет. Это было замечательно – просто оказаться в своей среде, в центре разговоров о сегодняшнем, сиюминутном, но, как оказалось, мне понятном и интересном. Как какая-то животворная купель. Было ощущение: неуловимая основа профессионального единения та же, что была и в наше время, а скорее всего – и до нас. И это главное, что я вынес с юбилейного торжества.

На этом можно и поставить точку. Но не тут-то было.

На прощание при выходе из парка выдавали фирменный подарочный пакет со специальным юбилейным номером «Комсомолки», сделанным щедро и с размахом. И вот в нем-то…

Под рубрикой «Классика» воспроизведено в фототипии много публикаций разных лет. Инна Руденко, Василий Песков, Ярослав Голованов, Солженицын, Симонов, Светлов и т. д. И вот посреди этих действительно высококлассных текстов - …«Рагу из синей птицы».

Я тяжело задумался. Хотели показать, что и в прежние времена Шестой этаж населяли люди не всегда морально безупречные, к тому же и с дурным вкусом? Так для этой цели, вообще-то неправедной, лучше подошли бы материалы об Окуджаве или Высоцком.

И вдруг до меня, тупого, дошло! В последнее время заправилы кремлевской пропаганды в очередной раз (!) назначили Андрея Макаревича объектом травли: ату его! И «Комсомолка», противно сказать, таким «элегантным» способом решила подсюсюкнуть: мол, и мы тут, с вами… И наши прозорливцы-предшественники еще проницали…

Но надо же различать. Да, и там был акт выслуживания-вылизывания – но газета, выходя в такой позиции перед читателем, рисковала своим добрым именем и честью. А ныне выставлять то былое, может быть вынужденное холопство в качестве своей сегодняшней доблести – нечестно и низко.

«Классика…»

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.


13 февраля 2016 г.
   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Нравы
 Даты

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы