№28
    
 
 

Другие публикации этого раздела

http://obivatel.com/artical/50.html

http://obivatel.com/artical/52.html

http://obivatel.com/artical/119.html

http://obivatel.com/artical/206.html

http://obivatel.com/artical/242.html

http://obivatel.com/artical/260.html

http://obivatel.com/artical/305.html

http://obivatel.com/artical/337.html

http://obivatel.com/artical/347.html

http://obivatel.com/artical/368.html

http://obivatel.com/artical/389.html

http://obivatel.com/artical/416.html

http://obivatel.com/artical/430.html

http://obivatel.com/artical/463.html

http://obivatel.com/artical/484.html

http://obivatel.com/artical/492.html

http://obivatel.com/artical/517.html

http://obivatel.com/artical/535.html

http://obivatel.com/artical/552.html

http://obivatel.com/artical/577.html

http://obivatel.com/artical/593.html

http://obivatel.com/artical/604.html

http://obivatel.com/artical/622.html

http://obivatel.com/artical/638.html
   










Яндекс цитирования





       

Александр ЩЕРБАКОВ
МЫ УЛЕТЕЛИ, УЛЕТЕЛИ…

В незримом мире смысла

ОКОНЧАНИЕ. См. НАЧАЛО

IV

Насколько же каверзны могут быть метафорические образы, если они легко приходят при гладко льющемся письме! Чуть было не вывел: «И снова переношусь на 54 года – как в контрастном душе, из обжигающей воды в ледяную». Но вовремя одумался. Что считать обжигающим – 1961-й или 2015-й? А что ледяным? Но главное коварство легкомысленного сравнения было бы в обмане восприятия. Поскольку правильный троп должен быть таким: ступить в ту же воду, хотя и прошли 54 лета и 53 зимы.

Растревожив себя Лёниными письмами, я перед самым новым, 2015-м, годом набрал его московский квартирный телефон, по которому звонил последний раз пять лет назад.

Что я знал о его московской жизни? Что он обитал, как и я, на севере столицы, на общей со мной «серой» линии метро. Что он доктор исторических наук. И что его жена Дина ушла из жизни на две недели позднее Гали.

И мы встретились. По-моему, четвертый раз за сорок лет. Читатель, сохранивший в памяти факты моей биографии, поймет мое удивление, когда я раз за разом узнавал, что: мой друг познакомился со своей будущей женой, как и я, придя на работу в челябинский «Комсомолец» - типичный служебный роман; между ними была примерно такая же разница в возрасте, как у нас с Галиной; и Дина, и Галя – выходцы с Украины, только одна с самого востока, а другая – с крайнего запада; в жизни и той, и другой было два брака… И это еще не все совпадения. Но я, однажды публично (в напечатанной публикации) давши слово не перебарщивать в текстах с удивляющими и как бы необъяснимыми случаями – а их по ходу жизни не убавляется, - ограничусь перечисленным выше.

И сейчас пришел момент, когда нужно объяснить себе – не прибегая к «неразгаданности» душевных проявлений, а только к трезвым причинно-следственным связям – почему за десятилетия жизни в одном городе мы так редко виделись. Я думаю, тут вина (она же заслуга) моя.

В нечастых разговорах с заезжими однокурсниками я легко относил ситуацию на счет нрава Москвы, искажающей природу бывших провинциалов. Со мной соглашались. Поскольку знали: такое действительно бывает.

…Вспоминаю отчасти комичный эпизод. Мы только что переехали в Москву, и нас пригласил в гости тоже недавний москвич, бывший ростовчанин. Позвал, как он выразился, «на рыбу», которую ему привез земляк. Мы охотно приняли приглашение, предвкушая истинно ростовскую трапезу с обилием разносолов, естественно перетекающую в традиционный кутеж с неудержимым трепом на свободные темы. Да, и еще с хоровым пением окуджавских песен, в основном начального периода творчества поэта. Универсальная мизансцена образа жизни, единым щелчком встраивающаяся в любые сценарии нашего традиционного быта.

Каково же было наше… нет, не изумление – поражение прямо в сердце, когда мы увидели на столе, застеленном дорогой скатертью, в хрустальной продолговатой посудине, названия которой я и по сию пору не знаю, именно рыбу. Да, это был истинно донской вяленый рыбец, может быть, ни с чем не сравнимый по вкусу и аромату, но… в одном экземпляре. А где все остальное необходимое для порядочной пятничной пирушки? Органы чувств сигнализировали: в жилище нет видимых признаков предстоящего интеллигентского разгулья.

Тут-то и вспомнилось: мы же приглашены на рыбу. Вот она и есть, рыба. Полное соответствие содержания названию. Но это было неправильно, не по-нашему. По-столичному?..

Вспомнилось и другое – нормальные ростовские застолья, случавшиеся в том числе и в доме ныне зазвавшего нас на ихтиологическое суаре человека. Ведь был же (или казался?) адекватным мужиком…

Через какое-то время мы смекнули, что в данном случае Москва не при чем. Имел место банальный пример изменчивости человека.

Мы все как гомо сапиенс весьма заскорузлые сущности, но внутри каждого индивидуального воплощения часто подвержены нешуточным психологическим превращениям и трансформациям. Вплоть до лобового столкновения с самим собой – позавчерашним. Любой из нас без труда обнаружит в своем окружении один-два примера таких личностей. А, может быть, и самого себя. Это не колеблет ни мироздание, ни даже картину общественного климата. Но может существенно отразиться на мироощущении и жизни конкретного человека. (Возможно, и других связанных с ним людей.)

 

Был у меня в пору юношества друг – Коля Тамбулов. Мы были одноклассниками в годы окончания школы. Как раз в то время наша семья из пяти человек получила трехкомнатную квартиру в новом доме. Случай редкостный, хотя это и было уже не в сталинскую, а в хрущевскую эпоху, но еще до того, как государство впервые в своей истории начало строить жилье для народа (уникальный эксперимент, прерванный брежневским свержением «дорогого Никиты Сергеевича»). Мое предположение: это был жест признательности руководства городка чете уважаемых жителями учителей.

Мне была выделена отдельная комната (в двух других обретались мама с отцом и бабушка с моей сестрой). Это само по себе было счастьем, но оно удваивалось тем, что на месте окна в ней был остекленный эркер, нависавший над улицей Карла Маркса, которая из него просматривалась практически до самой нашей «красной» школы. В этот комнатный выступ был вдвинут рабочий стол, и мы с Колей практически весь световой день глазели на булыжную дорогу, расположенный за нею ДК (Дом культуры) с прилегающим к нему хилым парком с круглой танцплощадкой и полуразрушенной деревянной трибуной городского стадиона.

Главными целями бдения были проходы мимо дома нашей одноклассницы Миры Матвеевой, дочки председателя горисполкома, и красивой, гибкой и стройной как кипарис (никогда не мог понять, почему хвойное вечнозеленое дерево стало в глазах восточных поэтов символом изящества) Гали Лаптевой, в которую Коля был влюблен. Не так чтобы очень, без сумасбродств, да и она, по-видимому чувствуя это, всякий раз давала ему от ворот поворот. Что не гасило нашего желания «наглядеться на ее ли на приятну красоту». С Мирой все было по-другому, по-свойски, Коля мог, например, предложить ей «померяться губками – чьи поразмернее?» Она, компанейский человечек, не обижалась, терпела эту чисто словесную распущенность, смеялась.

Учеба занимала у нас вовсе не львиную часть времени. Домашние задания, благодаря совместным усилиям, выполнялись быстро. И можно было предаваться собственным милым сердцу «факультативам». Я тогда еще не отошел от мечтаний (впрочем, в ряду других) о карьере дипломата. Каким-то образом пронюхав о существовании МИМО (позднее эта аббревиатура включила в себя еще одну букву и стала МГИМО), я написал туда письмо с естественным вопросом, как поступит в него, и столь же естественно не получил никакого ответа. Читал серьезные книжки на соответствующие темы, включая «Историю дипломатии», а Коля поощрял мое увлечение. Стоило назвать имя Рамзеса II, как он тут же сообщал мне, что договор этого фараона с Хаттушилем III был заключен в 1295 году до н. э. А при упоминании самого блестящего дипломата всех времен и народов Талейрана тут же выдавал тираду: «Шарль-Морис Талейран де Перигор, епископ Отенский, владетельный князь и герцог Беневентский, граф Дино, пэр Франции, министр иностранных дел при Директории, при Консульстве и империи Наполеона I, при Людовике XVIII, кавалер всех французских и почти всех европейских орденов…» А если было настроение, то и сообщал сведения о его жене мадам де Гран княгине Талейран. Например о том, что она плохо владела французским и однажды при дворе, желая поведать, что родилась в Индии, произнесла: «Я индюшка». А сам Талейран говорил: «Глупая жена не может компрометировать умного мужа».

Все это я и так знал, к примеру, из блестящих книг академика Тарле, но не был в состоянии упомнить детали. У Николая же была беспримерная память. Все прочитанное им, даже мельком, становилось его незыблемым достоянием. Я время от времени проверял этот феномен. К примеру, спрашивал, какого числа родилась жена Гитлера. Он отвечал. И если в источнике информации, в который он когда-то заглянул, был назван день недели, сообщал и его.

Мы потворствовали увлечениям друг друга. Долгое время Коля был одержим замечательной идеей стать оперным певцом. Мы проштудировали все доступные сведения о великих тенорах. Чуть ли не до дыр зачитывали страницы романа Жорж Санд «Консуэло», посвященные пению и философии голоса. Я выучивал на аккордеоне мелодии великих арий – дабы составить аккомпанемент исполнению Николая Тамбулова, которое ему самому нравилось все больше и больше. Он пренебрегал моими сомнениями в его вокальном даре. Любимой Колиной арией была «Думка Йонтека» из оперы Монюшко «Галька». Из разбитого сердца персонажа вырываются горькие слова: «Но кто ж бед моих виною? Я страдал душой больною…» Я же время от времени издевательски напевал: «Но кто ж бед моих виною – это с Колькиного вою…»

Он не обижался. Как и я на него – ни в чем и никогда. Все, что бы у нас ни происходило, делалось любя. Если мне вдруг хотелось поразвлечься шахматами, он снисходил к моему неважнецкому уровню игры и всегда объяснял, почему и как я проиграл. Сам-то он был перворазрядником, а потом даже кандидатом в мастера. Подозревая во мне некие способности, он подбивал меня на участие в турнирах для получения спортивных разрядов. Смирившись с моей индифферентностью в этом пункте, он однажды притащил мне кругленький зеленый значок «Судья по спорту» с прилагающимся к нему удостоверением. Воспользовался своим авторитетом в местных спортивных кругах и убеждением, что я по своей шахматной компетентности могу быть турнирным рефери. Я, конечно, ничего не судил, однако элегантный значок приколол к своему парадному пиджаку.

Коля был грек по крови из семьи, насильственно выселенной из Абхазии, когда Сталин депортировал малые национальности Кавказа. Я не знал, почему в семье не было отца, и мы никогда об этом не говорили. Впрочем, тогда, в послевоенное время, у многих не было отцов.

Всего раз или два я приходил к нему домой в предельно скромную комнатку на Левинке (так назывался поселок вокруг Левинского медного рудника), где он жил вдвоем с мамой. Над его кроватью на стене красовался портрет девушки, видимо, вырезанный из «Огонька».

- Кто это? – спросил я.

- Балерина.

- Представь, я уже догадался.

- Посмотри, какие у нее струящиеся руки.

Это было первое, что я услыхал о Майе Плисецкой.

Меня, не знаю почему, всего больше умиляет искусство Екатерины Максимовой. Но божественные руки Майи Плисецкой… Это чудо света.

Мать Николая работала официанткой и уборщицей в шахтерской столовой. Помню, как Николай пригласил меня туда отметить его шестнадцатилетие. Нам подали обед из трех блюд и по рюмке сладкого красного вина. Мама именинника не участвовала в застолье, она работала.

В городе жил и Колин дядюшка с детьми изрядно старше нас – Федей Феодосиади и Софой, красивыми и разнообразно одаренными.

Ну, а наши труды и дни в основном протекали в моей благословенной комнате с эркером. По субботам мы, подвернув штанины, мыли полы квартиры, оберегая от лишних усилий маму, страдавшую гипертонией. В доме было центральное отопление и, соответственно, котельная в подвале. А для купания в квартире (невиданный до тех пор шик) в тесной ванной была водогрейная колонка. Заготовку дровишек для нее мы тоже сделали своей обязанностью. Вообще-то это было удовольствие: распиливать на чурки двух-трехметровые лесины, колоть их на части и, наконец, главное - метко забрасывать полешки с земли прямо в раскрытую дверцу сарайки, доставшейся нашему семейству во втором этаже хозяйственной пристройки…

В какой-то мере и школа служила местом занимательного времяпрепровождения. Я свою классную парту делил со Стасиком Соловьевым. У него был фотоаппарат – тоже в те времена не частая вещь в личном пользовании. Он всех нас подряд снимал и дарил карточки. Родилась мысль – давать их одноклассникам не просто так, а за маленькую, но все же плату. Как возмущались наши девчонки! Однако… платили.

Мы собирали средства не на личное обогащение, а на покупку причиндалов к большому эстрадному концерту, который мы с Колей замыслили устроить силами своих друзей в день традиционной встречи выпускников. Стоит сказать, что многие из наших причуд удавались потому, что мы были не просто так, а занимали какие-никакие выборные должности: я – секретарь комсомольской организации, Коля – председатель учкома. Реального проку по большому счету от этих регалий не было, но они помогали вносить в существование какое-то разнообразие.

Раз в год в городе проводилась комсомольская конференция. Перед общешкольным собранием, на котором определялись ее участники, мы вели большую агитацию, дабы в нашу делегацию обязательно выбрали… нас, меня и Колю. Зачем, ради чего? В основном ради того, чтобы в первый день конференции заслушать протокол заседания мандатной комиссии, где в числе прочего будет обнародован национальный состав высокого собрания. К примеру: русских – 87, украинцев – 23, татар – 17, евреев – 6… А в конце обязательно должно быть: грек – 1. И все начнут озираться – где же он, этот экстраординарный «грек-1»? И впрямь, «в нашем болотистом низменном крае» редко встретишь такую экзотику. Ну, а я всегда сетовал, почему меня не избрали в мандатную или редакционную комиссию: я бы непременно добился, чтобы написали – «эллин – 1».

…Но вот школа окончена, и пришло время определяться не в легкомысленных эмпиреях с когда-то привидевшимися вокальными или дипломатическими триумфами, а всерьез. Мы купили плацкартные билеты до города Свердловск, чтобы подать документы для поступления в УрГУ, Уральский государственный университет. Я на журналистику, Коля – на исторический.

Поезд уходил почти в полночь. Едва теплившиеся ненадежным подмигивающим светом лампочки обеспечивали лишь необходимый для посадки полумрак. В нем я толком и не разглядел дядьку, нашего попутчика, однокупейника. А тот оказался очень общительным. Поезд еще не тронулся, а он уже выяснил, кто мы, куда и зачем едем.

- Журналистика? История?.. Ну, что вы, ребята! – человек искренне расстроился. - Это же бабские занятия. Стране нужны инженеры, головы с хорошими математическими мозгами. Что это за занятие – история… Тьфу…

Я еще тогда, видимо, придерживался мнения Андрея Макаревича (в ту пору, считай, только-только родившегося), что «вагонные споры - последнее дело». Поэтому взобрался на верхнюю полку, сделал вид, что внимательно слушаю беседу Коли с умным дядькой, и благополучно уснул.

Проснулся, когда было уже совсем светло, а за окном увидел – «Сортировочная», последняя остановка перед Свердловском. А внизу, по-видимому, никто и не ложился, и все еще журчал давешний разговор.

Короче, уже в Свердловске, на привокзальной трамвайной остановке, Коля сказал:

- Знаешь, Шурка, я, пожалуй, пойду на физмат.

Между прочим, я не слишком удивился. Хотя и считал, что в силу феноменальной памятливости Николай создан для исторической науки, но и всяческую математику он расщелкивал на раз. Так мы и явились в приемную комиссию, расположившуюся в актовом зале главного корпуса УрГУ, с намерениями: я по-прежнему – на журналистику, он – на отделение математики.

Я быстро прошел все формальности и стал разыскивать Николая. У стола с табличкой «Физмат» застал картину: Коля стоит с открытым ртом - буквально, а перед ним соловьем разоряющийся, время от времени машущий руками парень в очках, по-видимому, студент. Я приблизился и послушал. Оказывается, только-только на факультете открылось отделение мехмата (механико-математическое), и парень расписывал, как здорово там учиться и какие шикарные перспективы открываются после.

И что же? Коля поступил на мехмат и дал мне на всю жизнь тему для устного рассказа о том, как, оказывается, менее чем за половину суток можно дважды поменять всю свою будущность. Часто я к нему присовокуплял еще и эпилог. Он заключался в том, что наш Коля в итоге стал одним из главных в мире расчетчиков космических и баллистических ракет, замом генерального конструктора, лауреатом Ленинской и Государственных премий и т. д. и т. п.

 

И снова переношусь от нашего рассветного абитуриентства в мой сегодняшний закатный неуют.

Ради какой-то перестраховочной проверки я взял и еще раз «прогуглил» запрос «Николай Федорович Тамбулов», безо всякой видимой надобности раскрыв опцию «Картинки». И обомлел. Рядом с портретом очень серьезного красивого галстучного мэна – вне всякого сомнения Коли – я увидел… мою Галю! А под Колиным портретом – и себя самого вместе с моей еще маленькой дочкой. И еще много наших с Галей семейных фотокарточек…

Ну, Гугл, ну, сукин сын (это я в порядке восхищения). По фамилии «Тамбулов» он в бесконечном ряду интернетовских публикаций откопал мой мемуар и вытащил из своих архивов немалое число относящихся к нему фотографий. А в том мемуаре, между прочим, речь шла тоже о нашей школьной жизни. Ну, вот скажем… «Литературу нам преподавала молодая, очень миловидная томная шатенка Эвелина Васильевна. Конечно, нам, мальчишкам, наличие такой красотки в образовательном процессе превращало ее предмет в поистине изящную словесность. Мы с Колей Тамбуловым, будучи почти каждый день вместе с утра до вечера, не стесняясь, делились друг с другом своими эротическими фантазиями, навеваемыми образом учительницы-гурии. Может, это покажется алогичным, но данное обстоятельство совсем не мешало нам усваивать раскрываемые ею таинства великой русской литературы».

А вот и причуды (или закономерности) памяти. Только что приведенная цитата оживила в ней еще один фрагмент, уже из сочинения Галины, но тоже порожденный общением с Николаем.

«…И тогда я вспоми­наю давний-давний разговор на своей кухне. Приехал приятель мужа. Очень засекреченный ученый. Для Тайного Получения Премии. На Личном Самолете. Вот почему все с большой буквы. При таком раскладе лучше было бы его в дом не пускать. Но мужик был больно хороший. Человеческий мужик. Он-то — сам! — и начал разговор о том, сколько в каждой семье — подчеркиваю, в каждой! — работает людей на мир и на войну. Интересная получилась у нас игра. Посчитали сначала по семьям. Потом по классам. По курсам. Выяснилось. Из пяти — трое на войну. При оптимистической арифметике.

- Понял? — спросил нас приятель-ученый. Сел в личный самолет и улетел. Многое было в этом его «понял». Казалось, что его жег позор. За подленькое и мелочное прошлое, за то, что все его силы были отданы... уничтоже­нию человечества». («На Храмовой горе», 1992 г.)

Завидую мастерам художественного творчества. Нет необходимости беспокоиться о точности – не образных – фактических деталей. Взяла и написала: на Личном Самолете. Я же, назвав персону по имени, обязан уточнить: не на личном, а на самолете предприятия. Хотя, с точки зрения Большой Литературы, это, может быть, и не важно: он же, действительно, был единственным пассажиром на борту… Но вот уж на счет переживаний за «подленькое прошлое» - это, извините, чисто художественный вымысел, относящийся скорее к Альберту Эйнштейну или Андрею Сахарову, но никак не к Коле. Он говорил мне:

- Шурка, ну, где еще в мире я найду такую работу? Представь, встал я, и на свежую голову мне пришла исключительно красивая идея. Математическая. И как раз из Москвы прилетает наш шеф. Я о ней ему рассказываю. И уже на следующий день – распоряжение: создать группу во главе со мной по ее разработке. Через какое-то время, через месяц, два или три, я вижу – нет того результата, который мне виделся. Я докладываю начальнику,  и все – группы нет. Без шуму и пыли.

Я спросил, как чисто математическая идея прилагается к «чему-то железному», кое кует их, может быть, самое засекреченное на земном шаре КБ.

- Шурка, давай не будем терять время на ерундистику.

Я вспомнил бытовавшее между нами в школьную пору словечко «ерундированный» (как бы народная этимология, «под Лескова», - от «эрудированный») и понял: все равно не пойму. И согласился, что Николаю повезло, видимо, это действительно не редкий, а единичный случай сказочного трудоустройства. Через много лет узнаю, что один из постулатов жизнедеятельности Силиконовой долины - с оптимизмом относиться ко всему, что может (или не может!) произойти. Но в момент того нашего разговора, этого постулата еще, может быть, и не было, и уж точно мы ничего не знали о чудодейственной долине.

…Ну, точно в везучий момент я в тот раз подключился к Интернету! Автоматически пробегая так называемые «посты» в каком-то блоге вдруг зацепился намётанным редакторским глазом за слова «ракеты морского». Отмотал ленту – так и есть: «Я ведь тогда сидел в КБ, где разрабатывались ракеты морского базирования». Это же и есть Колин «почтовый ящик»! А вот и полный текст данной интернетовской депеши: «Маразменный болван! Даже на то, чтобы вспомнить, ума не хватает. Дубарь старый! Я ведь тогда сидел в КБ, где разрабатывались ракеты морского базирования. А ты кто? Дубарёк маразменный ты. Сядь и заткнись, если ни хрена не знаешь, не понимаешь».

Как можно не кайфовать от интернетского красноречия высоколобых российских интеллигентов! Но вы скоро убедитесь, что я не только ради такого удовольствия предлагаю вам эти выписки.

Дубарёк – это lmrvvat, такое у него интернетное имя. А его интеллектуальный партнер - Недобитый жид. Итак, «Дубарёк» отвечает Недобитому жиду: «Хорошо, хоть ты не виноват, сиделец. Рядом стоял. "А кто насаждал алкоголизм в 1976 году? Вот в этом самом КБМ (ныне это ГРЦ им. Макеева) кто заставил всех начальников поставить на столы бутылки с водкой и коньяком, рюмки и предлагать подчинённым выпить по рюмочке?" Что, и директива КПСС такая была? Кто тебе в горло может залить, коли сам не захочешь? Обманывали говоришь тебя, седалище? Так ты сам обманываться рад. Все у тебя виноваты, недоумок… Что с возрастом-то у тебя. Скрываешь? Это уже патология».

Недобитый жид - lmrvvatу: «Что, правда не нравится? Не скроете! Знаем мы вас, продажные шкуры! Для вас сейчас памятники Ленину стоят на каждом углу. Чтобы вы за Путина голосовали. Вы и голосуете. Вам застой как мать родная! Потому и голосуете. Вас бы за такие дела Сталин к стенке поставил. Как врагов народа.

А директива ЦК была. Только я для Вас (с уважением – на Вы. – А.Щ.) её не храню. Спросите у любого, кто работал в КБ в то время. А если в том отделе, где я работал, то это отдел 16, начальник отдела Тамбулов Николай Фёдорович. На его столе тоже стоял и коньяк и водка. Он выполнял указания ЦК».

lmrvvat - Недобитому жиду: «Мы, это кто? Пишите уж от себя. Годы назовите, когда была "директива" о "настольных" коньяке и водке у начальника. Который бухАл с утра, выполняя указания ЦК. Врете вы всё, почтенный. Совсем ракеты морского базирования разума у Вас в голове не оставили. Одни ярлыки, да перманентное желание мазать дерьмом прошлое своей страны».

Недобитый жид - lmrvvatу: «Я уже писал, что в 1976 году. Помню смешной случай. Наш начальник Тамбулов Николай Фёдорович однажды после работы посидел с приехавшим в командировку другом в своём кабинете да и оприходовали они весь этот боезапас ЦК. А он был заядлым любителем поиграть в блиц. Он сразу домой не пошёл, а в отдел, где я был. Ну и предложил мне матч (с форой 3 против 5). Мы сыграли и пошли вместе через проходную домой. От него шёл запах метров на 10. В проходной уставились на нас и решили, что это от меня (он же начальник). Ему сказали проходите, а меня в их конторку подуть в трубочку. Я подул - чисто! Ни в одном глазу! И вчера и позавчера - ни капли! Не может такого быть! Опять проверяют! Опять ничего нет!

Решили, что я фокусник».

Ах, Коля, вот это по-нашему. На сверхрежимном объекте ради заехавшего друга оприходовать весь боезапас ЦК, а потом выиграть блиц-матч и как ни в чем не бывало отбыть восвояси. «Узнаю брата Колю!» Все-таки Ленинскую премию у нас кому зря не давали.

 

V

Итак, мы студенты. Коля живет в общежитии, я на частной квартире. Доподлинно не знаю, по какому критерию давали дефицитное место в общаге. Думаю, по материальному положению родителей.

Мне очень хотелось поселиться в доме 20 по улице Чапаева – университетском общежитии. Казалось, без этого невозможна полнота подлинно студенческого существования. Неожиданно обстоятельства сделали достижимым это, казалось бы, тщетное желание.

Я был «парень с гармошкой», точнее, с полуаккордеоном (две с хвостиком октавы на правой клавиатуре) «Royal Standard», который мне папа купил на городской барахолке еще где-то в седьмом классе, и за прошедшее с той поры время я, «слухач», накопил в репертуаре изрядное количество популярных мелодий. Узнав об этом, однокурсницы, поселившиеся в общежитие, в одну из суббот затащили меня туда, и я на втором этаже, возле «Красного уголка», во всю мощь развернул алые меха немецкого (трофейного) клавишно-пневматического инструмента.

Буквально через пять минут в длинном узком коридоре стало трудно протолкнуться. Вместо надоевшей традиционной радиолы танцы под живую музыку да еще под новомодные песенки показались ребятам и, особенно, девушкам неким праздничным обновлением. Через неделю я вновь пришел со своей гармозой и узнал, что жильцы (думаю, в основном жилички) одолели председателя студкома Гаврилу Прибыткова требованиями поселить аккордеониста в общежитие. Но тот говорил, что он такие вопросы не решает, это в компетенции профкома университета.

Когда я появился на субботних танцах в третий раз, ко мне подошел сам Прибытков и сказал: профком, так и быть, дал разрешение. Но сказал: сами ищите место. «Я вместе с комендантом, - доложил предстудкома, - обошел все четыре этажа. Места нет».

Надо было самому решать проблему. Первым делом я пошел к Коле, в 56-ю комнату. «Что же мы можем сделать», - печально протянул он. Однако когда я через неделю опять пришел на Чапаева, он и мои однокурсники из 56-й комнаты Саша Антонов и Толя Бауков без особого энтузиазма сделали неожиданное предложение.

- Видишь на стене при входе деревянную вешалку для пальто? Ее можно прибить чуть выше. А под ней запросто помещается кровать. Мы измеряли. Да вряд ли ты захочешь жить под этой одеждой…

Я захотел. И ту же ночь уже провел как полноправный общежитейский студиоз.

Кроме названных жильцов в нашей комнате жили еще Женя Назаров, Саша Афанасьев, Юра Смирнов – журналисты курсом старше нас и Гена Корнилов – филолог.

Так мы с Колей снова оказались под одной крышей.

 

Под одной крышей, но уже не с общей, как прежде, жизнью. Это было закономерно, но… грустно. Для меня. Как для Коли не знаю.

У него тогда у первого из нас появилась электрическая бритва. Кажется, это был подарок его родственника Феди Феодосиади. Мне было любопытно, что это за штука – электробритва и как она работает. Я попросил ее у Николая. Он ответил важно так, нравоучительно:

- Нельзя делиться предметами личной гигиены.

И был прав. Но именно этот ерундовый случай стал как бы символом почти еще незаметного, но неминучего разъединения. Когда-то ведь и вся земная поверхность была единым континентом – Пангеей, но настал момент неизбежного разделения на Африку и Америку и все такое прочее. Я не дурак и понимал абсолютную неподвластность незримых течений бытия, разводящих (но и соединяющих) человеческие существа, как Африку с Америкой. Но именно в случае с Колькой такая фатальность вызывала, можно сказать, органическую боль.

И только сейчас, мне кажется, я смог объяснить (истолковать?) ее исток. И опять слова… «Мне известна давно бескорыстная дружба мужская». Подразумевается: ради нее отдам последнюю рубаху. Но ведь не более того? А если хочется именно корысти – просто принадлежи мне своей душой! Помните строчку из моего стишка: «Ах, почему твоя душа мою не отравила душу». Но ведь там речь – о любви. Вот именно! Это и есть открытие. Мое – для самого себя.

Есть дружба – дружба. С «последней рубахой». А еще под этой маской может жить любовь в помысле Нового завета, которая, по апостолу Павлу, никогда не перестает. Или… хочет не переставать. Это был мой случай. Рассказывают, есть люди, которые в зрелом возрасте и даже в старости не мыслят жизни без какой-то своей детской игрушки. Я не из таких, но в то время обнаружил в себе что-то нетронутое светло-детское, как будто праздничное, не запятнанное и намеком обиды, зависти, подозрения. Это тайно, как кристалл, выросшее чувство показалось столь дорогим, что я стал… отходить от натурального, живого Коли. Осторожно, но неуклонно. Я знал, что Коля меняется, что меняюсь и я. Но не хотел, чтобы он, меняющийся, или я сам ненароком порушили химию того кристалла, его архитектонику.

Обстоятельства шли навстречу моему неосознанному, противоречивому устремлению: сохранять, отдаляясь. Всей 56-й комнатой мы славно встретили 56 год, а там уж – и самая первая экзаменационная сессия, и радужное отдохновение от нее с захлебом оттепельными волнами большого культурного центра. Это у меня. А физматовская действительность была иная: чем дальше в лес, тем гуще темень науки. Для новоявленных «Платонов и быстрых разумом Невтонов» - это как для Одиссея сладостные песни сирен…

Ну, а на втором курсе я жил уже в 55-й комнате, а Коля даже и не помню в какой, но со своей физматовской братией. Но все же воспоминания об отрочестве в нашем славном захолустье временами навевали печальку (забавное словечко из Интернета). В один такой ее приход я случайно обнаружил на доске объявлений призыв университетского комсомольского комитета вступить в агитбригаду, послезавтра отправляющуюся по деревням Красноуфимского района.

Как будто кто-то узнал о моем сумрачном состоянии духа. От него, можно сказать, опускались руки. А впереди, между прочим, был последний в очередной сессии экзамен по русской литературе. «Вот оно, везение, - малодушно подумал я. – Агитбригада не хвост собачий. Пропущу экзамен – и никто не скажет, что завалил сессию». И, главное, не снимут со стипендии! Пришел в комитет комсомола, а там словно только меня и ждали. И были две недели путешествий в розвальнях по сказочному морозному уральскому лесу, с ночевками то в продуваемых клубах, то на полатях русской печи.

Название «агитбригада» было фуфлом для отчета в райкоме. Никаким «агитом» не занимались, и в деревнях нас встречали честными объявлениями рядом с киноафишами или на клубных дверях: «Концерт студентов Уральского университета». Вернулся с прочищенными мозгами и мажорным настроем. На этой волне побыстрее «спихнул» оставшийся экзамен, ибо впереди была «гастрольная» поездка нашего университетского хора в Москву. В этой капелле я был в партии первых (то есть самых высоких по голосу) теноров.

…Вот так и сохранил до седых волос не тронутой свою, может быть, главную юношескую сердечную склонность. А когда Коли не стало (а услыхал я об этом поздно, будь проклята жуткая советско-российская секретомания), окончательно выяснилось: да, «никогда не перестает». Впрочем, это было очевидно еще, когда Коля три или четыре раза прилетал из своей ядерно-ракетной берлоги в Москву – в неких ведомствах забирал знаки своих высоких государственных наград. Из этих потаенных учреждений он и звонил, всегда неожиданно: «Шурка, я к тебе сейчас приеду. Поболтаем, попьем водки»… Малое время, которое мы проводили вместе, были часами чистейшей отрады. Или - благостью, которую мы, не подозревая об этом, посеяли между собой на заре туманной юности…

 

VI

Чего только не обнаружишь в нашей с Галей квартире смешного, трогательного, забытого, стоит лишь пошуровать по пыльным закуткам… Никогда, к примеру, не вспоминал с 1975 года, что являюсь почетным гражданином Нового Орлеана – а ведь имеется подписанная мэром грамота, со всеми полагающимися печатями. А вот и две редакционные корочки-удостоверения, моя и Галина, что мы – почетные корреспонденты челябинского «Комсомольца». Они присланы в 1971 году по случаю юбилея газеты и подписаны редактором… Л.Доброхотовым. Прокладывая линии судьбы близких душ, фортуна, как бы поддразнивая, часто проводит их по многозначащим для этих людей точкам перед тем, как основательно линии… развести.

Но, вспомнив  о Тамбулове, мне сейчас уже не трудно объясниться (оправдаться?) в истории с Доброхотовым - жизни врозь в одном городе.

Хочу вернуться к 1960 году, переломному как для меня, так и для Лени. Он тогда после университета вкалывал в районной газете в Тегульдете Томской области, а мне предстояла миграция с Урала на тихий Дон. Снова прибегну к цитации Лениных писем. Вот окончание одного их них.

«А теперь главное! Рад за тебя, Сашко. Думаю, ты действительно не пропустишь свой поезд. Прояви-ка «несвойственную тебе решительность и энергичность» (полно скромничать: так ли это?). Представляешь, мне как-то заочно сделалось грустно, что в «Комсомольце» больше нет Галки, да очевидно не будет и тебя. Если будете в Свердловске, я думаю, наша встреча произойдет скорее, чем если будете где-нибудь в Ростове.

…Между прочим, по радио поют: «Стакан вина я пью за старого товарища, и ты, дружище, выпей за меня».

Леня».

Я рассказывал, как в романтическую символику наших ранних отношений с Галей вошла песня «Я тебя люблю». Что-то подобное было и в переписке с Доброхотовым, конечно, в не столь акцентированной, а отчасти и иронической форме. В этот обрядовый набор входила и песенка Колмановского и Долматовского, двумя строками из которой мой друг завершил письмо.

 

«Да, брат Щербаков, слишком уж неуверенно начинаю я писать тебе это послание, ибо твои координаты известны мне лишь приблизительно. Ростов-на-Дону! Ну, хорошо! На Дону-то на Дону, а конкретнее? Гостиница? Так ты наверное уж съехал. Выход один – пишу до востребования, авось заскочишь на почтамт, у тебя, кажется, была такая привычка.

И еще одно обстоятельство сдерживает меня: быть может, тебя уже нет в живых. Из письма я узнал, что денег осталось на полмесяца, а так как писалось письмо где-то в конце ноября, то, следовательно, или ты уже нашел работу, или умер с голоду. Так как первое маловероятно, то остается печальное второе. …Так вот, как же ты поживаешь в Ростове-то на Дону? Слишком хорошо, говоришь? Брюзжишь? Испытаний суровых захотелось? Милости просим к нам в Тегульдет. Что-что, а уж испытания да всякая там неустроенность есть. А главное – «холодно, друг, от сердца до самых пяток» (цитирую одно из своих последних стихотворений из цикла «Таежные мелодии»). Это вовсе не стенания хлюпика, а мужественная лирика закаленного в борьбе с природой человека, лишь на какую-то минуту поддавшегося мрачным или просто невеселым мыслям. Но вот он одолевает хандру, и его поэзия уже звучит оптимистически бодро:

Ах, медведь-тайга

Неуклюжая.

Глубоки снега

Позавьюжило.

Не бранись, тайга,

Злой старухою,

Захмелись слегка

Медовухою.

(Медовуха – напиток гораздо серьезнее браги. Редкий человек выдерживает два стакана.)

И т. д. и т. п.

В других стихах и вовсе все хорошо. Автор воспевает лето и розы».

 

«Жму руку, мой Искандер!

Честное слово, начал читать твое письмо, и ты вырос в моих глазах до фигуры прямо-таки мифически-легендарной: чуть брезжит рассвет, завывает ветер, рвет полы твоего плащах (пальто, шубы), но ты широким шагом, упрямым и энергичным шагом Петра Великого идешь сквозь безмолвие погруженного в сон города, идешь через весь город туда, на почтамт, чтобы написать письмо своему другу. В это мгновение каждый, кто смотрит на тебя, невольно восклицает: - Да, этот человек принял твердое решение, и нет на земле да и в небесах такой силы, которая бы помешала ему осуществить поистине благородное намерение!

Этот штрих проливает свет на твой образ жизни. Очевидно, все у тебя размерено, насыщено трудами и заботами и лени совершенно нет места в бюджете твоего времени. Все это заставило меня проникнуться глубочайшим уважением к жителю вольного юга, автору мелодичной «Персидской песни»…

У меня все как-то проще… Чтобы написать тебе письмо, не надо даже идти в тегульдетскую контору связи: чернила, как на грех, стоят тут же на столе, на самом банальном моем редакционном столе с календарем под стеклом, телефоном-полуавтоматом и графином воды… И даже бумага под рукой и перо как будто пишет нормально.

…Ты, конечно, сам понимаешь, какую бурю мыслей и чувств вызвало во мне твое любезное приглашение прибиться к берегам тихого Дона. Заманчиво… И Черное море, и Азовское, и Таганрог… И хорошо, что у вас уже открылась навигация (слышал по радио). Нас все еще неудержимо засыпает снегом, и если бы не леспромхозовские бульдозеры, то вряд ли мне бы удавалось добираться от дому до редакции и наоборот.

Однако твое приглашение немного и озадачило меня. Ты что же, полагаешь, что у меня есть красные корки, блат? Или думаешь, что я Илья Эренбург или по крайней мере Остап Бендер? Ведь, судя по твоему предыдущему письму, чтобы устроиться в Ростове-на-Дону, надо обладать или способностями вышеперечисленных людей, или обладать корками и проч. Или, может быть, теперь ты уже придерживаешься иной точки? Ну, как бы там ни было, меня, хлебнувшего тегульдетчины, теперь трудно чем-либо запугать. Короче говоря, в принципе я согласен. Бывали на Урале, отведали Сибири, почему бы не заглянуть в край тунеядства и мелкобуржуазной благоустроенности?

…Меня тут маленько подзадорил один друг – политический ссыльный. Я, кажется, писал тебе о нем. Так вот, у него истекает срок, и он завтра отправляется в Крым на постоянное жительство. Есть там недалеко от Симферополя городок Первомайск. Приглашает меня сегодня отметить это дело, так что вечером пойду посижу в кругу его семьи. Дочка у него в десятом классе, но не в этом дело. Мужик он очень интересный. Так вот, когда он завел речь о Крыме, я не удержался и сказал, что, собственно, тоже на днях еду в Ростов. Знай, мол, наших. Впрочем, чтобы решиться на такой шаг, надо обладать мужеством…

…Так вот, дорогой Рубинштейн, прочел вашу «Персидскую песню» и позавидовал такой хорошей, здоровой завистью. А мне, видишь ли, и послать тебе нечего. Выдаю на-гора одну бессовестную макулатуру, статейки разные: «Трелевка без чокеров», «Хлыстовая бесприцепная вывозка» и т. д. Все это касается передовых методов в технологии лесозаготовок. И несмотря на это, подвергаюсь критике со стороны вышестоящих товарищей за слабое освещение нового, передового на лесопунктах района.

…Прочитал твоего хваленого Виктора Кина. Очень мило, но несколько страниц я все же не дочитал. Осмелюсь со своей стороны предложить тебе одну вещь: «Встреча на далеком мередиане» Митчел Уилсон, «Иностранная литература» № 1, № 2 за 1961 год. Этот роман действительно достоин прочтения. Я лично в диком восторге. Если хочешь от души поматериться, прочти новый роман С.Бабаевского «Сыновний бунт», «Октябрь № 1, № 2. Есть, конечно, там стоящие идеи, но образы – ходули. Короче, этот Семен Бабаевский – типичный «чего изволите». Их бы с Кочетовым спаровать!

…Гале передавай от меня самый горячий привет, ибо это единственное горячее, что можно передать из наших завьюженных краев. Поздравляю с началом матча-реванша Ботвинник – Таль.

Ну, будь здоров. Завалюсь-ка я спать, а завтра поутру в командировку на Четь. Привезти надо целую полосу муры (целевую). По этой причине у меня уже сегодня скверное настроение. До скорой встречи.

Леон».

 

«…Твое письмо окончательно смутило мой покой, особенно та его часть, где ты, анализируя мою «ростовскую проблему», поднимаешься до высот Воровско-Луначарской публицистики. А фраза «не подражать же премудрому пескарю» - это, пожалуй, кульминация. Дойдя до нее, я понял, что мне нечего возразить.

…Следующее письмо думаю черкнуть уже из Челябинска. А может быть удастся вызвать тебя по телефону переброситься парой фраз для внесения ясности в наши отношения. Галочке Р. передавай от меня самый оптимистический привет. Надеюсь, это будет последний привет из Тегульдета. Ну, жму руку.

Твой Леон».

 

Эти выписки я привел отчасти и для того, чтобы напомнить дух нашей сопричастности, которая напоминает взаимоотношения с Николаем Тамбуловым. Та же открытость, безбоязненность быть непонятым, отсутствие и тени лукавства. А уже постигший меня опыт, сын ошибок трудных, неумолимо пророчил: это невозможно удержать, уберечь, не потерять. Такая жизнь.

Короче, подоплека отдаления двух поначалу родственных душ все та же – желание законсервировать эту родственность. Еще раз скажу: это мое нынешнее, рациональное объяснение. Тогдашние же действия (бездействия) – результаты подсознательных импульсов. Определенно не было никакой обиды, ни подозрения, ни какой-либо ревности… Но как часто безотчетность бывает мудрее и дальновиднее самых взвешенных видов на будущее…

От чего я интуитивно стремился укрыться? От грядущих перемен в наперснике или в себе самом? Наверно, и от первого, и от второго. Я всегда помнил зафиксированную Достоевским истину: «Человек есть существо ко всему привыкающее». Скорее всего я принял бы трансформировавшихся и Колю, и Леню. Как и они – переменившегося меня.

Но не хотелось!

Впрочем, может быть, это изворотливое умственное оправдание собственных потаенных несовершенств.

 

«…Отныне я уже не тегульдетский житель, а снова челябинец и челябинец, так сказать, истый. Работаю в известном тебе органе – газете «Комсомолец». Да, брат Искандер, именно так. Совестно, конечно, писать мне тебе это послание, но иначе не мог, поверь. Это я в отношении ростов-донства и весенней капели. Семейные обстоятельства, сыновний долг повелел мне задержаться под родительской крышей. <…> Семейное финположение обострилось, а отсюда и выводы. …Во всяком случае от идеи посетить Ростов-на-Дону хотя бы в качестве гостя я не отказался. Вот пока что таковы итоги нашей маленькой заочной конференции».

 

«…Спешу поделиться с тобой одной новостью. Известный тебе литературный сотрудник Л.Доброхотов становится зав. отделом пропаганды (!!!) О люди! Все мы карьеристы, и все мы тщеславны! Вызывает меня Родькин в кабинет и предлагает кресло зава. Я, ты знаешь, любитель эксперимента, а потому соглашаюсь, моментально вспомнив такую вещь: ведь Сашке Щербакову предлагали должность зава, и он ловил себя на мысли, что, как ни странно, ему хочется этого. А чем же хуже Добохотов? Вероятно тем, что Щербаков все же не клюнул на эту удочку, а Доброхотов клюнул. Может быть, это объясняется тем, что Доброхотов уже привык к титулу зава там, в далеком Тегульдете, а потому и здесь решил вернуть утраченную было корону…»

 

Потом случилось, что Леня приехал в Ростов как гость из родственной молодежной газеты. Но гораздо существенней то, что я этот случай начисто забыл! И только встреча в начале 2015 года восстановила его в сознании как факт, но без единой хотя бы мало-мальской подробности. Что за обрыв в перфоленте памяти? Быть может, тогда-то и началось взаимное внешнее отдаление друг от друга, а в сущности - от общего начала двух разных судеб?

Далее у Лени был нормальный служебный рост, приведший его к начальствованию в областной газете; затем – аспирантура в Академии общественных наук при ЦК КПСС; редакция журнала «Вопросы истории КПСС»; защита докторской диссертации, написание и выпуск научных и публицистических книг; работа в историко-научных учреждениях…

 

…И природный артистизм, который он непринужденно и естественно вносил в нашу студенческую молодость. И который неистребимым отпечатком остался в моей жизни и в его письмах.

 

VII

Еще один незримый знак той поры сохранился во мне до конца. Даже не знаю, каким словом его обозначить. Да и есть ли это слово? Придется заняться скучным описанием.

…Мы жили в убогой и привычной материальной скудности. Можно сказать, не очень-то ее сознавали и не смущались ею. Черные или коричневые брюки плюс матерчатая двухцветная полуспортивная куртка были необходимым и достаточным гардеробным набором для любых ситуаций. Про стиляг знали и даже иногда видели их, но не помню, чтобы они как-то задевали наше мироощущение или сознание. Возможно, это было связано с особенностями общежитского «контингента», в подавляющем большинстве малоимущего. Да и про борьбу со «штатниками» мы знали в основном по слухам да из фельетонов.

Белая рубашка была далеко не у каждого. Но каждый знал, случись у него какой-нибудь торжественный случай или судьбоносное свидание, он без нее не останется. Ни у кого и в мыслях не было отказать сожителю по комнате в такого рода любезности.

Жил в нашей 56-й Гена Корнилов, филолог. Время от времени он впадал в жестокую меланхолию – от девичьего невнимания, или от незачета по латыни или еще от чего. В таких случаях он просто не вставал с постели и ничего не хотел. Кроме еды, хотя бы небольшого ее количества. При этом он, горько усмехаясь и как бы оправдываясь, говорил: «Не поешь – не поучишь, не поучишь – стипендию не получишь, а стипендию не получишь – не поешь…» Так под одеялом он мог прожить три, четыре дня, а то и неделю. Вечером перед отходом ко сну порой зачитывал нам стихотворения, написанные им за день.  А однажды долго уговаривал меня сочинить мелодию на его текст про Агидель – реку его детства. Сейчас помню из него лишь строчку: «Агидель выбегает, журчит».

Жители комнаты сочувственно относились к Гениной кручине, и если кто к ночи возвращался со съестным, то обязательно делился с лежачим певцом Агидели.

Время от времени у кого-нибудь возникало желание не позаимствовать что-то у соседа на раз, а приобрести это нечто в свою собственность. Начинался торг, который мне страсть как нравился и ради которого я и затеял это микровоспоминание. Предположим, речь все о той же рубахе.

- Бери, - говорил продавец, - за рубль.

- Беру, - отвечал покупатель, - но за четвертную (25  рублей. – А.Щ.).

- Ну, ладно уж – за трояк.

- Даю двадцатку.

- Четыре рубля – последнее слово. Или не увидишь рубашку как своих ушей.

- Побойся Бога! Ну, пусть будет пятнадцать. Хорошая цена!

- Тогда уж лучше самому носить! Ну ладно, только ради тебя – пять рублей.

Такое могло продолжаться довольно долго, под реплики и советы окружающих – болельщиков за ту или иную сторону. В конце концов соглашались на цену, действительно сообразную с «рыночной», но каждый из торгующихся знал, что может остановиться на любом из предложений – обид не будет.

Ну, а та рубашка ушла за десять рублей.

(Для ориентации скажу. Стипендия в 1956 году составляла 220 рублей, для сдавших сессию на одни пятерки – 290. Мой оклад ответсекретаря многотиражки был 930 р. Билет в кино стоил 0,2-1 руб., в театр или на концерт — 3-10 руб. Новые кожаные туфли — 150-250 руб. Обед в столовой укладывался в 1,5-2 рубля. Но я нашел, и думаю не один, очень экономичный вариант. Рядом с нашим корпусом был факультет Свердловского горного института. Там была отличная столовая, продававшая месячные абонементы на тридцать обедов из трех блюд. Я покупал их, и далее, расходуя финансы, не держал в голове мыслей о еде: знал, что совсем голодным не останусь.)

Не знаю, когда и с чего завелась та «торговая» традиция. Но от нее в нашей 56-й пошла отчасти юморная, но и… серьезная мода: соревноваться в уступках друг другу в различных житейских обстоятельствах. Эта, по сути, игра провоцировала нашу взаправдашнюю взаимную внимательность к сотоварищам, что, согласитесь, редкость в юношеском возрасте. И всем, представьте, такое существование было мило и весело.

Оно длилось до конца учебного года, после чего произошло переформирование состава общежитских секций. Однако я еще и в 1958 году воспользовался жанром «аукциона наоборот» при продаже моего аккордеона однокурснику Юре Шипачеву. Инструмент был основательно потрепан, и вырученная сумма в 10 рублей была, по мне, адекватной. По мнению Юры тоже.

 

Однако тогда еще придется вспомнить и мотив той продажи. Он был далек от материальных поводов.

Я рассказывал о том, как здраво разрешились мои колебания между мечтами о музыкальном или журналистским будущим в пользу второй древнейшей. Однако про себя знал, что в этом соглашении с самим собой велика доля благоразумия, сродни корыстности, а я и тогда со скепсисом относился к такой подоплеке, интуитивно симпатизируя резону я хочу. Был уверен - умное решение, но где-то внутри копошился червячок не то чтобы сомнения, но какой-то неуверенности: «а все-таки…» В грубой материальной сфере ее опорой был… аккордеон.

Вступление на профессиональную стезю в «Резинщике» укрепило редуты рассудка. Но чтобы окончательно изжить неугомонного червячка, надо было избавиться от внешнего его раздражителя. Родственникам и знакомым на вопрос, почему не беру в руки аккордеон, отвечал: убедился, что никогда не смогу достигнуть уровня Юрия Шахнова, известного виртуоза с его невероятной «Каруселью» (на самом деле, как я узнал позднее, это была пьеса «Флик-фляк» немецкого музыканта Альберта Фоссена). И действительно, это было вне моих возможностей. Но о главной причине я никому не говорил.

С тех пор я прикоснулся к клавишам лишь однажды. Этот случай запечатлен в наших семейных хрониках.

«…Саша, уступая уговорам, берет в руки аккордеон, который он взял в прокате, и девушки уже старательно выводят: «Ах, кавалеров мне вполне хватает, но нет любви хорошей у меня», - вспоминает Галин брат Александр. - Об этой самой любви петь самое время, поскольку завтра предстоит важнейшее событие – Аля и Саша идут в ЗАГС.

И тут выяснилось, что события может и не быть… Аккордеон-то был взят под залог паспорта… А где ставить штамп?.. Смех как-то стих и начались слезы. Потому что пункт проката уже закрыт, а завтра там выходной. И где искать его работников, которые наверняка с утра рванут куда-нибудь на природу…

Деталей я, конечно, не помню, но представляю, что Саша совершил что-то невероятное и раздобыл-таки паспорт».

Увы, невероятного не было. А было то, что прекрасно запечатлелось в детской памяти нашего Сашки, которому было пять лет. «…Этот вот Александр Сергеевич… возжелал перед свадьбой произвести на свою возлюбленную впечатление и взял напрокат аккордеон, оставив, как положено, в залог паспорт. Но вот незадача, день свадьбы, в который батюшка поехал возвращать инструмент, в прокатном пункте оказался выходным. И, как выражаются сейчас, паспорт оказался вне зоны доступа. А без него соваться в ЗАГС было бесполезно. И никакие силы, ни звонки «сверху» не смогли заставить работницу прокатного пункта выйти на работу, нарушив при этом нормы КЗОТ. И свадьбу перенесли на следующий день, а батюшке пришлось до этого момента терпеть надувшуюся маму».

 

Нет, так и не нашел я единого слова, которым можно выразить дух 56-го года в 56-й комнате по улице Чапаева, 20. Однако нельзя не вернуться к этой теме. Она с той поры подспудно жила во мне как семечко, готовое к севу. Только не было почвы.

Поясню. Не только нормальны, а обыденны взаимоотношения, когда интересы другого почитаются выше своих: так бывает в каждой хорошей семье. В этом и состоит ценность, красота и уют семейной жизни. Ни в каких других местах на земле такого не найдешь. Покидая дом, попадаем не в какой-то иной климат, а  сразу, можно сказать, в космос. И попробуй найди в нем условия для чего-то живого.

Наверно, роман Чернышевского «Что делать?» не оставил бы во мне никакого впечатления, не будь там теории «разумного эгоизма». «Какое высокое наслаждение чувствовать себя поступающим как благородный человек…» Между прочим, это соображение под другим, как говорится, соусом повторяет незаемное наблюдение Достоевского, вложенное в речь князя Валковского из «Униженных и оскорбленных»: «Что же мне делать, если я наверно знаю, что в основании всех человеческих добродетелей лежит глубочайший эгоизм». Князь этот, конечно, плохой человек, даже, пользуясь излюбленным словечком Диккенса, гнусный (vile), но дьявольски умный. Если мой эгоизм, моя прихоть, каприз требуют именно этого, то ради их удовлетворения я готов делать то, что – не мне! – тебе нужно и приятно. Согласитесь, элегантная конструкция. Но как многое красивое, не жизненная (за пределами семейной ячейки). Так я думал, вспоминая свою бытность в маленьком, нечаянно сложившимся на миг, как в калейдоскопе, юношеском сообществе. Не более чем случайность, которая всегда может состояться исходя из теории вероятностей. Когда я однажды спросил у соседа сверху, по какому случаю у него до утра звучала популярная музыка, он мудро ответил: «Так звезды встали». Действительно, стоит ли размениваться на подробности суетной жизни…

Но самое интересное в теории вероятностей то, что она запросто допускает наличие чего-то самого невероятного. Один человек срывает подряд два многомиллионных лотерейных выигрыша. Я прочитал в журнале «Наука и жизнь», что шанс на это был 1 : 3 669 120 000 000, или примерно один из 3,7 триллиона (еще интереснее, что случаев такого рода вовсе не мало). Как знать, может, на эту всеобъемлющую теорию есть какая-то сверхтеория?..

Говорю же я это к тому, что мне на старости лет выпало везение не просто еще раз встретить людей, прихоть которых – делать (и даже предугадывать) необходимое и желаемое другим(и), но и жить между ними.

…Нет нужды описывать лишения человека в острый период инсульта. Но всего больнее мне было испытывать не их тяготы, а горе Галины из-за моей болезни. До этого момента в Гале не иссякала потребность быть чуть-чуть актрисой, всегда мне нравившаяся. В больницу же в те июльские дни приходила измученная страхом, не способная противостоять ему, ощутившая дуновение одиночества женщина. У меня разрывалось сердце, но я был физически не в состоянии сказать ей хотя бы несколько успокаивающих слов (как и почти никаких иных).

И вдруг случилась перемена. Я позвонил домой и услыхал не трагически-обреченный, а ее естественный, чуть звенящий, колокольчиковый голос, так любимый мной.

- Ты знаешь, кто у меня? А. и О. Мы пьем чай, и они рассказывают удивительные истории.

Так пришли в мою жизнь и остались в ней эти люди.

С того момента я пошел на поправку. На другой день А., вчерашний Галин гость, неожиданно появился в больничной палате. А я уже смог встать и обнять его. Этот самопроизвольный, рефлекторный жест был для меня абсолютно неожиданным… И снова вспомнилась фреска Микеланджело: сущности Творца и первочеловека на сей раз представлялись душами, сами собой тянущимися друг к другу.

Я не вправе писать что-либо конкретное о них, однажды незванно пришедших, можно сказать, к незнакомой женщине, страдавшей от пагубных обстоятельств. Они, слава Богу, не из воспоминаний, а из живой сиюминутной жизни. Но не могу и не упомнить их, раз уж поведал об открывшейся мне в памятном 56-м году драгоценной грани человеческого общения. Иногда самодовольно думаю, что заслужил их появление хотя бы тем, что всегда помнил о ней и подсознательно ждал ее нового проявления. Оно случилось. И только тогда понял: как же я его ждал!

 

VIII

«Никонова можно убить. Даже нужно. А книги его сжечь. Это добавит им скандальной популярности. Я не согласен ни с одним его словом, кроме союзов и предлогов. Но читаю до конца. Слишком сильно затягивают факты – неизвестные, сенсационные, шокирующие, опрокидывающие привычный мир». (Михаил Веллер, писатель).

«Талантливый человек, поцелованный при рождении Богом в ту самую зону, которая впоследствии определяет литературный талант». (Аркадий Арканов, писатель-сатирик).

А вот что сам Саша Никонов надписал на подаренной мне своей книге: «Человеку, с которого началась эра Никонова в журналистике и литературе». Книга называется «Конец феминизма. Чем женщина отличается от человека». В одном этом названии есть и парадоксальность, и точность стиля автора. «Заголовком этой книги я вовсе не хотел сказать, будто женщина не принадлежит к виду homo sapiens, - это противоречило бы основам биологической науки, а науки нужно чтить не менее, чем уголовный кодекс. Я просто хочу обратить ваше просвещенное внимание на то, что практически во всех языках слово «мужчина» тождественно слову «человек». А «женщина» - не «человек». И это неспроста…»

Или вот «подводка» к теме из другой его книги.

«- Папа, а кто такой Карл Маркс?

- Экономист.

- Как наша тетя Рая?

- Нет, сынок. Тетя Рая – старший экономист.

(Анекдот времен позднего СССР)

Почему невозможен коммунизм?

Потому что мы не муравьи.

Я часто для релаксации душевной (нужно ведь иногда и развлекаться) захаживаю на разные сайты и форумы младокоммунистов, не нюхавших социализм в его реальные онучи, и потому мечтающих о светлой и утопической второй его стадии – коммунизме. То есть о том времени, когда все станут сознательными и начнут работать даром – просто из понимания своей нужности обществу.

Когда начинаешь намекать, что все в этом мире не так просто, как рисуется в юношеских мозгах максималистов, подростки и взрослые дяденьки, не вышедшие из подросткового возраста, начинают вскрикивать звонкими голосами, столь подходящими для распевания песен про прекрасное далеко:

- А вот у себя в семье вы тоже все деньгами меряете? Жене и сыну тоже деньги за работу даете или же просто так, по-человечески?

Иногда выдвигается и другой аргумент:

- У муравьев же получилось! Там каждый работает на все общество! А вы достали уже своей конкуренцией и принципом «Человек человеку волк»!..

…У левых есть такое ругательство: «зоологический антикоммунизм». Зоологическими антикоммунистами они называют своих ярых противников. Это считается очень плохо – быть зоологическим антикоммунистом! А я всегда с гордостью говорю: «Я – зоологический антикоммунист!» Потому что мой коммунизм основан на знании человеческой зоологии. Прочтя следующую главу, вы тоже, как и я, станете грамотными людьми».

Когда-нибудь я, быть может, неспешно расскажу о своем отношении к Александру Никонову и его работе. (Еще раз рискую рассмешить Бога попыткой планирования: иногда мелькает мысль последовать умным советам - написать воспоминание о жизни в профессии). Сейчас же скажу одно: это ныне самый одаренный российский популяризатор науки.

Объясню, по какой ассоциации его фигура забрела в этот текст.

Импульсом к нему, если помните, было желание узнать правду о себе: не то, что навязывает память, шалавая сочинительница, точнее – досказчица, вечно играющая с нами в «испорченный телефон», а то, «как было на самом деле». И вот, подходя к завершению этого, как я надеюсь, правдивого повествования, с немалой долей смущения подвожу итоги – так сказать, чисто измерительные. Оказалось, бо̀льшая часть, извините за выражение, контента посвящена любви. Сейчас, задним умом, понимаю: это было ожидаемо. Но при завязи этого плода вольных размышлений, возникшей в ритме баллады про козла, я не думал, что именно так все обернется.

Ничуть не сожалею об этом, однако если бы с самого начала хотел написать о любви, сочинение было бы иным. Наверное, раньше речи о ней как о жизни бессмертной души в апостольском толковании я, в нарушение правды истории, помыслил бы о чуде жизни трепещущего сердца, которому мы (бо̀льшая часть homo sapiens) обязаны именно человеческим, в отличие от животного, выражением полового чувства. Это открытие (или изобретение, психологический артефакт?) европейских средневековых рыцарей. До них в отношениях мужчины к женщине «это слово («любовь») ни о чем не говорило».

Но прав мой собрат по разуму Саша Никонов, написавший в книге «Человек как животное»: «Я сейчас не собираюсь доказывать каждому грамотному, умеющему читать и думать гражданину очевидное — что человек есть животное. Вряд ли среди читателей моей книги найдется хоть один, который бы прошел в жизни мимо этого замечательного факта: мы звери, господа!» И невозможно обойти такой же «замечательный» факт: в любви между мужчиной женщиной есть, помимо прочего, и чисто «звериное», то есть животное, начало. Думаю, что и читатели моей книги не сомневаются: ее автор про это знает.

Наверное сегодня уже мало кто из умеющих читать не слышал о феромонах – выделяемых каждым из нас летучих веществах для «приманки» партнеров. Они, минуя наши желания, доносят организмам противоположного пола шифрограмму по типу: «свой – чужой». Это тотальная автоматика, не поддающаяся ни разуму, ни воле. Она абсолютно мирная, в случае запретительного срабатывания людям ничто не грозит, между ними возможна любая эмпатия, кроме… любви «мужчина – женщина».

Я знал это еще со времени работы в «Огоньке» из материала Никонова. Не помню, напечатали мы его или нет. А позднее уже из книг Александра выяснил и многое другое.

«Четыре ножки, на которых стоит стол любви, – это тестостерон, дофамин, эндорфин и окситоцин. Есть эти четыре вещества, значит, стол установлен, садитесь жрать, пожалуйста»,  - сказано в одной из их глав. А завершается она сообщением: «…Хочу сказать, что мы получили только самое общее и схематичное представление о работе любовно-биохимической кухни, поскольку, чтобы не усложнять повествование, я ни словом не упомянул вазопрессин, адреналин и норадреналин, серотонин и норэпинефрин, энкефалины и эндогенные каннабиоиды, а также множества других веществ. Природа создает симфонию любви, играя на сотнях клавиш, педалей и рычагов…» Предваряется глава эпиграфом: «Широко простирает химия руки свои в дела человеческие». (Михайло Ломоносов).

В этой книге упоминаются несколько женщин. При их появлении в моей жизни часовые любви феромонской и прочей химохраны неизменно брали под козырек. Если что и препятствовало единению с ними, это были совсем другие, более сложные и интересные причины. О чем, собственно, уже рассказано.

Но были иные случаи. Я старался не обращать на них внимания, но факты – упрямая вещь. Случались девушки - почти всегда замечательные! - что проявляли душевную склонность к вашему, как это принято выражаться, покорному слуге. Но вот беда: при этом сама природа из «сотен клавиш, педалей и рычагов» пропустила какой-то манипулятор запуска «любовно-биохимической кухни», а без ее изысков бесполезно ожидать проявлений нежной страсти.

К несчастью, Саша Никонов родился несколько позднее появления в моей жизни этих девушек, и я, непросвещенный в химии любви, ощущал себя виноватым перед ними, холодным жестокосердным типом.

Без этого, пусть и запоздалого, объяснения перед ними (с одной стороны, в духе Евгения Онегина, а с другой - научно-просветительного) я не мог поставить точку в этой теме.

 

А вот и точка. В нашей «рабочей» Библии обнаружилась махонькое Галино настояние, написанное ясным, крупным, «непреклонным» почерком. За пять лет я его извлекал на свет трижды. Оно производит на меня какое-то погибельное воздействие: будто Галя умерла не в 2010 году, а только что. Я и страшусь его, и одновременно боюсь утратить этот, по видимости, последний портал в живое осязание горя и невозвратности.

«Господи! Помоги моему мужу возлюбленному Александру. Сердцем, душой прошу. Заклинаю тебя, Господи!»


22 августа

   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Даты
 Нравы

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: