№25
    
 
 

  

Меня зовут Носков Дмитрий Викторович, мне 40 лет, я русский, гражданин России.

(Из письма)


Другие публикации этого раздела

http://obivatel.com/artical/63.html

http://obivatel.com/artical/49.html

http://obivatel.com/artical/85.html

http://obivatel.com/artical/152.html

http://obivatel.com/artical/176.html

http://obivatel.com/artical/194.html

http://obivatel.com/artical/216.html

http://obivatel.com/artical/246.html

http://obivatel.com/artical/263.html

http://obivatel.com/artical/299.html

http://obivatel.com/artical/332.html

http://obivatel.com/artical/359.html

http://obivatel.com/artical/379.html

http://obivatel.com/artical/390.html

http://obivatel.com/artical/415.html

http://obivatel.com/artical/445.html

http://obivatel.com/artical/457.html

http://obivatel.com/artical/474.html

http://obivatel.com/artical/513.html

http://obivatel.com/artical/522.html

http://obivatel.com/artical/542.html

http://obivatel.com/artical/563.html

http://obivatel.com/artical/575.html

http://obivatel.com/artical/594.html

   










Яндекс цитирования





       

Дмитрий НОСКОВ

 

ДОЛГ СТРАНЕ ПРЕВЫШЕ МИСКИ С КАШЕЙ!

 Фракийский колпак                                

Античность нет-нет да и даёт о себе знать. И хотя большинство её посылок потерялось во времени и пространстве, как исчезает крик осла в темноте вечернего воздуха, истёртого до дыр скрипом цикад, но кое-что пробивается сквозь броню веков и то тут, то там возникает то в виде амфор, поднятых со дна рукой властителя, то в виде текстов, свидетельствующих о том, что века-то прошли, а вот люди почти не изменились.

Таков рассказ о Гедонисе из Аналуполиса и о его верном рабе Олигофалле, который был то ли из Тавриды, то ли из Трапезунда, то ли из других земель, столь же дальних и малоинтересных. Никто этого не знал и не любопытствовал. Если раб хорошо выносит помои, безукоризненно разжигает огонь и готовит на нём козью ногу так, что она сама скачет в рот, то никому и в голову не придёт говорить о происхождении такого раба или попрекать его этим происхождением, а если раб туп и ленив, и помои в его руках подобны волнам Эгейского моря, когда Посейдон гневится и поднимает пучины до небес, то тут тем более никто не спросит раба о его далёкой родине, а если и спросит о чём, то только о том, отчего он так сильно кричит под плетью, тогда как волы под той же плетью кричат несоизмеримо меньше, если кричат вообще.

Настоящее имя этого раба никто не знал, а почтенный Гедонис, который сам был из фракийцев, говорил по-гречески с акцентом, носил дурацкий колпак, который так любят на его родине, звал раба Олигофаллом, и имя это, кажется, не имело никакого смысла для человека, лишённого радости родиться во Фракии, а  для одарённого этой радостью было исполнено смыслом столь глубоким, что вряд ли выразимым на древнегреческом, а разве что простой, но неистовой пляской.

- Олигофалл! - звал Гедонис и тут же глаза его заплывали слезами, и он вставал с ложа, и пускался в пляс, избывая таким образом тоску по своей покинутой родине.

Хотя, предположительно, природа крови Олигофалла имела корни в поясе субтропиков и, следовательно, была в определённой мере горяча, но ум его, омываемый этой кровью, был холоден ко всякой мысли, кроме тех, которые нашёптывали ему о куске сыра, жареном мясе, холодном вине или сговорчивой женщине тех форм, которые менее всего говорят о прекрасном амфориске, а более - о пузатом пифосе, в котором одинаково хорошо хранить и сухое зерно и влажное вино. Можно было бы сказать, что Олигофалл был глуп, но что значит глупость раба, если он низведён до уровня животного? Это уже не глупость, а условие существования.

- Скажи мне, раб Олигофалл, как себя чувствует  мой любимый осёл? - спрашивал иногда Гедонис, а это "иногда" всегда бывало в минуты особенной тоски по драгоценной Фракии, где мужчины безупречно грубы, а женщины беспримерно плодородны.

- Осёл сыт. Он стоит в стойле, ест траву и гадит, - отвечал Олигофалл, и весь вид его изображал такую картину, которая говорила, что осёл, стоящий, поедающий и гадящий, не самое несчастное существо в Греции, а самое несчастное из всех то, которому не дают спокойно стоять, пожирать и гадить, а только постоянно кричат "Олигофалл, вынеси помои!" или что-то подобное этому.

- Это очень хорошо, - утирая слезу и удерживая себя от неистовой пляски, говорил тогда Гедонис. - Мой осёл должен быть сыт. Когда-нибудь он повезёт меня во Фракию - страну, где мужчины носят колпаки в любую погоду и снимают их только если голова особенно сильно зачешется или чтобы спать.

Олигофалл, которого колпаки и Фракия волновали, кажется, не очень мучительно, только кивал головой и чесался, и внимательный взгляд распознал бы в этих кивках и почёсываниях особенное равнодушие к ослу, который был лишён женского обаяния, не мог быть съеден, а потому являлся животным бесполезным и обременительным. Однако, если человеку сказали, что он теперь раб, ему приходится вести себя уважительно даже с ослами. Тут уж ничего не поделаешь.

Как-то раз к Гедонису Аналуполийскому пришёл приятель Гельминтофан и поведал ему новости сколь удивительные, столь и неприятные.

- Уверен ли ты в этом, мой друг Гельминтофан? - спросил его Гедонис, и тот уверил, что всё это правда от начала и до конца в том виде, в каком он услышал её от знакомого купца из Эреса, что на Лесбосе.

- Уверен ли ты, что купец из Эреса не врал? - вновь спросил Гедонис тревожным голосом и снял с лысой головы фракийскую шапку, словно бы собираясь спать или чесаться, и друг его ответил, что раз он ничего у купца не покупал, то и врать купцу никакой нужды не было.

- И что мне думать обо всём этом? - схватился за голову Гедонис, но не чтобы спать или чесаться, а чтобы лишь горевать и печалиться, но тут уж ему никто ничего не сказал. Как хочешь, так и думай.

Римское владычество, ширившееся день ото дня, грозило сделать драгоценную Фракию своей провинцией, и уже вроде даже центурии какого-нибудь Клавдия или Ромидия готовы были встать гарнизонами на просторах страны, где женщины снимают одежду только тогда, когда ложатся спать. Чтобы не допустить этого (имеются в виду не фракийские женщины, но римляне), свободные греческие полисы от Мессении до Фессалии, а также города македонян объединились и сами вступили своими армиями в пределы благословенной Фракии, не прибегая к оружию, совершенно мирно, и убивая лишь тех, кто под колпаком своим скрывал нечто иное, чем радость от присоединения к греко-македонской коалиции.

- Как же мне теперь быть? Что же мне теперь делать? - спрашивал Гедонис то ли голубей, то ли богов, то ли пёстрого кота, свисавшего хвостом с крыши, над которой навис прохладной тенью раскидистый платан. Опечаленный Гедонис воздевал руки к небу или к голубям, или к коту, ожидая, по всей видимости, неких знаков, намёков или иной помощи от богов, голубей или кота. Но кот был глух к мольбам обуреваемого сомнениями фракийца, поскольку сытость и тепло размазали его по крыше и не давали ему даже поднять головы. Голуби порхали в необыкновенной синеве греческого неба и сначала пролетели туда, потом пролетели обратно, потом развернулись и снова пролетели туда, трепеща крыльями и освобождаясь от съеденного ранее. Это можно было бы как-то истолковать, но лёгкий хитон Гедониса сделался от голубей чуть грязнее, и он отвлёкся от толкований на отирание одежды от небесных даров, не уловив от голубей ничего иного. Боги же оставались теми же богами: равнодушными, незримыми и молчаливыми. Они не летали и не свисали.

Друг Гельминтован ушёл, оставив Гедониса без помощи. Ему нужно было идти следить за погрузкой галер, идущих в Линд, что на Родосе, и Гедонис остался один, если не считать тех рабов, что были при нём всегда. Он призвал самого глупого из них, которым был, как уже догадался читатель, Олигофалл.

- Ты глуп, Олигофалл, ты осёл, поэтому я говорю с тобой, не боясь показать своё смятение, ибо тот, кто глуп сам, не способен разглядеть глупца в другом. Но ты поможешь мне, если встанешь в позу глубокомысленного постижения сути вещей и будешь бросать на меня взгляды то осуждающие, то показывающие мне твоё одобрение.

Олигофалл понял этот приказ и, после некоторого творческого поиска, изобразил что-то вроде фавна, приметившего отбившуюся от стада пастушку, склонившуюся над ручьём и омывающую водой пыльные свои ноги. Естественно то, что при этом раб заметно возбудился, так как кровь его, как мы помним, была в некоторой степени горяча.

- Как мне быть, Олигофалл? - спросил Гедонис, погрузив кисть правой руки в лутерион с прохладной водой и тем охлаждая своё обросшее годами тело. - С одной стороны, я не хочу, чтобы римляне, пусть только вспомогательные войска, топтали землю моей родины. С другой стороны, я не хочу, чтобы греки и македонцы топтали землю моей родины. С третьей стороны... Не чешись, Олигофалл! А если ты чешешься, то чешись как мудрец или как актёр, иначе я ударю тебя плетью! Да, с третьей стороны... Но что же с третьей?

Олигофалл, почёсывая своё возбуждение и томим образом невинной пастушки, которая то пыталась бежать, то падала и беспомощно ждала его грубых ласк, изобразил на лице сперва осуждение, сведя глаза к носу, а потом полное согласие с хозяином, сменив образ фавна на позу дискобола, который вместо диска держится себя за ягодицу и чешет её.

- Всякое топтание своей родной земли я считаю неуместным, но чью-то сторону я принять должен, ведь если я поеду в город и кто-нибудь спросит меня, то мне надлежит дать такой ответ, который бы не посрамил ни меня, ни мою дорогую Фракию, где даже старики полны благородного достоинства, пока у них есть хлеб и сыр.

Пользуясь паузой в речи господина, Олигофалл поспешил почесаться и произвести необходимые метаморфозы со своим лицом, символизирующие осуждение, одобрение и продолжающееся растлевание несчастной пастушки. Гедонис же, находя в поведении раба подтверждение своим мыслям, продолжил.

- Если я встану на сторону римлян, то греки и македонцы мне враги. Если же я встану на сторону греков и македонян, то сам Рим занесёт руку над моей горемычной головой. Если я встану на сторону своей родины, где такие храбрые мужчины, что даже боги не решаются спускаться в наш край, то и Рим и греки с македонцами - все будут моими врагами.

Кот, крепко заснувший, повернулся во сне и рухнул с крыши вниз, во двор. Олигофалл выразил ему своё осуждение и одобрение, но последовательность их была неясна, поскольку мимические экзерсисы раба предполагали весьма вольную трактовку. Чтобы подчеркнуть глубокомысленное постижение сути вещей, он почесал все доступные места и зевнул в полтора рта, но и это выглядело неубедительно и даже насмешливо своей очевидной двусмысленностью. Менее гуманный хозяин прибег бы к помощи мотивирующей плети драматурга, но Гедонис только спросил, обращаясь словно бы в никуда и ожидая ответа хоть откуда:

- Что же мне думать?

Сквозь пелену наваждения Олигофалл вдруг увидел, что та пастушка, которая лежала у ног его безропотно, а одежды её уже не скрывали то руно, которое всякая девица хранит для мужа своего (но только не фракийка!), вовсе даже не пастушка, а его господин Гедонис. Он, правда, походил на пастушку своей беспомощностью и растерянностью, но  одно то, что руно его начинало курчавиться уже возле шеи, отбивало всякое желание. Даже фракийский колпак был беспомощен в этой ситуации!

- Как ответил бы ты, мой глупый Олигофалл, чьё имя напоминает мне о моей многострадальной стране, земля которой плодородна настолько, что жители не успевают одновременно собирать и съедать её дары, поэтому либо собирают, голодая, либо только пируют, оставаясь без урожая?

Олигофалл ответил первое, что пришло в его голову. И, заметим, единственное, потому выбирать ему не пришлось.

- Господин, на твоём месте я бы перестал думать о себе как о фракийце и начал бы считать себя уроженцем Тавриды или Скифии, или даже окрестностей Трапезунда, словом, какой-нибудь земли, не имеющей отношения к конфликту вокруг Фракии. Единственное, что не даёт тебе покоя, это твоё самоотождествление, поэтому избавься от этого вопроса, как я избавляюсь от помоев, которые ты велишь мне выносить. Поверь, я делаю это безо всяких сомнений. Сделай так же и ты.

- Можно ли считать себя греком?

- Кем хочешь считай себя, только не фракийцем, живущим в греческом Аналуполисе. Да, даже греком можешь считать себя, если уж коварная судьба толкает человека на подобное, - подтвердил Олигофалл, всем своим видом демонстрируя убедительную комбинацию осуждения и согласия.

На этом раб был отослан выносить помои, а Гедонис, охлаждая горячие ладони водой из лутериона, некоторое время думал, смотрел на небо и ждал знака свыше. Но голубям к тому времени было жарко летать, кот лежал в тени кустов лавра, а о богах мы и сами знаем безо всяких античных преданий. Таким образом, решение Гедонису пришлось принимать самому, и хотя его тревожила собственная самостоятельность, ведь правильнее было бы возложить ответственность за это решение на богов, но он был родом оттуда, где мужчины тверды духом и даже в старости не боятся собственных детей. Подумав, он решительно призвал к себе Олигофалла.

- Возьми осла, раб мой, того осла, которого кормил ты, чтобы он однажды увёз меня во Фракию, и уведи его с глаз моих, чтобы он не напоминал мне об этой стране.

- Осла? - спросил Олигофалл, который, вынося помои, успел вздремнуть, но не успел проснуться.

- Осла, осла! Ты плохо понимаешь? Осёл - это другой ты, но только ты кормишь его, а не он тебя. В этом есть различие. Так вот, возьми его и уходи сам. Я не хочу, чтобы вы оба, два осла, напоминали мне о той Фракии, которой я уже не принадлежу.

- Так ты освобождаешь нас? - спросил изумлённый раб.

- Только от рабства, не от глупости. И захвати с собой вот тот колпак. Он мне не нужен более совсем.

Поблагодарив Гедониса из Аналуполиса, бережно подобрав брошенный фракийский колпак и взяв с собой осла, Олигофалл пустился в путь по змеящейся дороге обозначенной стражей из стройных, похожих на наконечники копий, кипарисов. Отойдя от усадьбы бывшего своего господина, бывший раб расправил колпак, отряхнул его и надел на себя. Будь мы там, то нам показалось бы, что и взор его при этом прояснился, и сам человек словно преобразился, наполнившись целеустремлённостью и силой. Причиной ли тому события дня или странный колпак - как знать? Нити судьбы плетут не люди, люди только путаются в этих нитях.

Его действительно звали Олигофалл. Он посмотрел на солнце, сел на осла и направился на север, через земли Македонии в пределы своей любимой Фракии, в которой один только колпак может значить больше, чем те люди, которые его носят.

И если говорить об этой истории, то античные предания ничего нам больше не могут рассказать, они ничего более нам не оставили. В этой недоговорённости есть некоторая прелесть, и давайте ею удовлетворимся, оставив прочее прочим.

~~                                                               

Фракийский колпак или шапка - традиционный головной убор из лисьей шкуры.

Фракия - государство, занимающее территории, примыкающие к месту современного Стамбула, граничило с Грецией и Македонией в разное время по-разному.

Пирос - глиняная бочка, ёмкость грубой формы.

Амфориск - небольшой изящный керамический сосуд, предназначенный для хранения благовоний, духов.

Лутерион - чашеобразный вид посуды.

Но только не фракийка! - якобы считается, что фракийские девушки не хранили свою девственность до замужества, но, став жёнами, были верны своему мужу безукоризненно.

 

Английское убийство

Промышляя кроликов в районе Дартмурского леса или того, что осталось от этого леса, и направляясь со стороны Беллевера в окрестности Фенуорского водохранилища, Лис был побеспоко­ен звуками рожка и редким, но радостным лаем. Звук рожка ни­как не походил на сигнал автомобиля, он походил на звук охот­ничьего рожка, а звук лая походил более на лай охотничьих собак, чем на лай дворовых пустобрехов.

Перебежав дорогу возле деревеньки Постбридж, пользующейся дурной славой у автомобилистов из-за аномальных явлений, про­исходящих время от времени, Лис прибавил ходу, чтобы укрыться в мелком кустарнике. По дороге он изредка останавливался, ловил запахи и звуки, что давало ему понять несложную картину обстоя­тельств — за ним гнались.

Добраться до зарослей жимолости и лещины ему удалось, но по полю разносилось шлепанье лошадиных копыт, а над травой вдалеке мелькали два черных костюма, которые принадлежали де­ревенскому джентльмену и его сыну.

Это было очень некстати. Кустарник являлся единственным убежищем средь ровных и чистых полей вокруг, по которым убе­гать от двух всадников с гончими — всё равно, что заглядывать в дуло охотничьего ружья, надеясь на промах. Не менее двух миль ровного зеленого луга разделяло это убежище и лес, обрамлявший водохранилище. Можно было бы добежать до обширных зарослей в стороне гостиницы «Уорренхаус», но и на это уже не было вре­мени, и Лис забрался в сердце зарослей, приняв непринужденный вид, покусывая блох и наслаждаясь природой.

В заросли вонзились две узкомордые собаки породы грейхаунд. Ведомые азартом и нюхом, они безошибочно нашли Лиса и замер­ли перед ним.

- Доброго дня, господа, — поприветствовал их Лис, оставив своих блох в покое и изобразив на морде приветливое изумление.

- Добрый день, сэр.

Это были две молодые ухоженные гончие с микроскопическими черепными коробками, блестящими глазами и шерстью, и зубами неприятной длины. «Скверно, — подумал Лис, — малый разум, во­оруженный большими зубами, вряд ли воздержится от глупостей».

- Что привело вас сюда? Вероятно, вы охотитесь на кроли­ков?

- Нет, сэр, сегодня мы охотимся на вас, и, кажется, достигли своей цели.

- Вот как? Стало быть, это вы бежали за мной из Постбриджа? Все эти рожки, конные скачки и лай — в мою честь?

- Именно так, сэр!

Нетерпение, которое собаки с трудом сдерживали, нервировало Лиса, но он пытался выглядеть как можно более учтивым и равно­душным к их предприятию.

- Вчера мы не ужинали и не завтракали сегодня, поэтому нюх подсказал нам ваше присутствие. Вы — единственная лиса на мили вокруг. Если вы позволите.

- Ничего не хочу сказать относительно вашего нюха, — пере­бил собак Лис, — но я не единственная лиса на мили вокруг. Нас не так много — это правда, но достаточно, чтобы даже нюх собаки мог дать это понять.

Грейхаунды смутились. Один из них демонстративно подергал в воздухе носом и, слегка нахмурившись, признал:

- Вы правы. Довольно сильный запах я чувствую со стороны камней Грэй Уэзерс.

Лис улыбнулся:

- Мой дедушка. Сильный запах — это то, что ждет всех нас со временем, но дедушка благороден и в преклонных годах может нагнать любого кролика, если увидит его в паре ярдов. Зрение — это единственный его недостаток.

Провыл рожок эсквайра, и собаки встрепенулись.

- Если позволите, сэр, мы вас выгоним на открытую мест­ность.

- Если вы убеждены, что это охота, и настаиваете на необхо­димости выгонять меня под ружье.

- Просим вас понять, что это необходимость, против которой мы ничего не можем поделать.

- Вы хотели сказать — долг?

- Именно, сэр.

Понурив голову и тяжело вздохнув, Лис изобразил обреченность, между тем думая о том, что всадники трубят со стороны деревни и, стало быть, им придется огибать кустарник, чтобы применить ружья. Это давало шанс в попытке добраться до обширных зарослей на вос­токе, если удастся обдурить двух узколобых гончих.

- Я понимаю значение слова «долг» и с уважением отношусь к тем, для кого оно — не пустой звук, — начал Лис свою хитрость. — Мне также лестно видеть двух благородных представителей поро­ды гончих, которые, будучи лишены ужина и завтрака, вынуждены бегать по полям и лесам под дудку джентльмена на лошади, кото­рый, по всей вероятности, плотно поужинал вчера и достаточно хорошо закусил утром фасолью, обжаренной в масле и томатах, жирными свиными сардельками с беконом и яичницей, а также доброй порцией шампиньонов.

- Простите, сэр, сегодня хозяин не ел грибов, — перебил Лиса тот пес, что сразу показался ему умнее.

- Полагаю, что вы поняли это благодаря своему изумительно­му нюху, а не по объедкам, которые дали в корм свиньям, которых, в отличие от вас, кормят регулярно?

- Совершенно справедливые слова, сэр, но сейчас нам следует выгнать вас под ружье.

- Вы правы, господа. Сегодня утром я проснулся и, увидев вос­ходящее солнце над каменной фермой Джей Уилкинсон, подумал, что этот день прекрасен для охоты, даже если это охота на меня. Вы согласны?

Собаки изъявили полное согласие, поскольку рожок хозяина и его крики требовали действий.

- В таком случае, — продолжил Лис, — нам следует поскорее продолжить увлекательный и традиционный ритуал. Куда мне сле­дует выбежать, чтобы ваши заслуги перед охотниками стали наи­более весомыми?

- Благодарим вас, сэр. Вам следует выбежать в сторону Пост­бриджа или немного левее, чтобы выстрелы, направленные в вас, не задели нас. Хозяин, бывает, горячится и делает глупости. Нам не хотелось бы пострадать из-за нелепости, сэр.

- Горячится?

- Да, именно так. Вчера он был раздосадован кражей утки. Вряд ли это ваша работа, сэр.

- О, нет! Нет, нет и нет! Утки слишком жирны на мой вкус! — Лис изобразил возмущение утками, да так хорошо, что чуть не стошнился в траву вчерашней утятиной.

- Так вот, он был возмущен и позволил себе ударить Тила но­гой.

- Тил — это я, сэр, — подал голос второй пес, который до это­го помалкивал.

Морда Тила изобразила своего хозяина слегка униженным, но еще полным достоинства. Видя это, Лис решил это достоинство разрушить полностью.

- Вы сказали — Тил? Это ваше имя, сэр?

- Именно так.

- Простите, но мне подумалось, что это имя дворовой утки, а не благородного грейхаунда.

- Это всего лишь имя. Какая разница, какое это имя, если но­ситель его полон достоинства?

- Если вы говорите об отсутствии разницы между тем, как на­зывать утку и собаку, то я скажу об отсутствии разницы между ут­кой и собакой.

При этих словах Лиса Тил возмущенно напрягся, приподнял верхнюю губу и заурчал животом.

- Но я точно знаю, — продолжил хитрый Лис, — что вы не ви­новаты в том, что хозяин решил назвать вас утячьим именем. Бла­городная стать ваших предков, столь явно видимая в вас, не дает мне права сомневаться в вашем благородстве. Хотя в нашем языке «собака» и «утка» весьма близки фонетически, а американцы и во­все произносят эти слова одинаково, но для меня, для дартмурского лиса, разница столь же велика, как между печеной утятиной в обед и свиной отбивной на ужин.

Тил моментально справился с эмоциями:

- Прошу простить мой всплеск. Меня в самом деле задевает мое имя.

- Вы не должны чувствовать неловкость за ошибки сельского джентльмена, путающего дичь и охотника.

Собаки согласно закивали. Им явно понравился тон Лиса и его тонкое, участливое понимание их отношений с человеком.

- Друзья! — Лис поднялся на лапы и повысил голос до тор­жественного. — Я рад вести беседу с вами хоть до пятичасового чая, но правила традиционной английской охоты подразумевают, что вы должны выгнать меня на луг, где мое тело послужит раз­влечением высшим существам, облаченным в куртки цвета scarlett, вооруженным охотничьими ружьями «Victoria» c боковыми замка­ми конструкции Бизли и Перде.

- Перебью: вертикально спаренные стволы «Browning B-25», куртки черного цвета.

Тил, сказавший это, явно что-то понимал в охоте и сделал по­правку не просто так. Его морда выражала легкое презрение, кото­рое было по душе Лису, и он не преминул воспользоваться им.

- Вертикальный «Browning B-25»? Черные куртки? Господа, вы уверены, что ваш хозяин чистокровный англичанин, а не фран­цуз или, упаси Господи, американец?

- Его фамилия Гонаган, и он англичанин.

- Англичанин, вы говорите, но как понять его черную куртку и это ужасное ружье? Надеюсь, он скачет сюда верхом на чисто­кровной английской?

- Увы, сэр, это гюнтер.

- Бог мой! Немецкая лошадь, американское ружье! Не удив­люсь, если он трубит не английским рожком, а шотландской во­лынкой!

- Это так, но...

- Но ведь вы-то, мои дорогие грейхаунды, вы-то, надеюсь, не какие-нибудь голубые гасконские гончие или недоразумения породы «levesque»?

- О нет, сэр!

- Тогда каким образом случилось так, что вы участвуете в этом фарсе, а не в настоящей парфорсной английской охоте, когда всад­ники мчатся на прекрасных английских чистокровных скаковых лошадях, одетые в камзолы особо красного цвета, с замечатель­ными ноттингемскими ружьями, пуская вперед себя грейхаундов, фоксхаундов и терьеров в погоне за ярко-рыжими Vulpes Fulva, к которым принадлежу и я?

- Долг, сэр, это наш долг. Мы бы рады участию в настоящей парфорсной охоте, но наш хозяин...

- Ваш хозяин болван, недостойный владения такими превос­ходными охотничьими собаками, которые делают мне честь, охо­тясь на меня! Я не говорю уже о глупых корнуоллских, ленивых дорсетширских и сомерсетширских лисах, которые должны впа­дать в благоговейное оцепенение при звуках вашего лая.

Хвосты гончих не скрывали радости хозяев, языки непроиз­вольно выпали из пастей, полные влажной благодарности.

Лис продолжил, видя, что плоды его интеллектуального труда зреют с невиданной быстротой.

- Вы говорите мне о долге, и я знаю значение этого слова! Но это не тот долг, о котором думаете вы. Это не долг перед хо­зяином за миску паршивой еды, когда вас кормят затем лишь, чтобы вы отрабатывали эту еду. Я говорю о долге перед Англией! Мой и ваш долг состоит в том, чтобы блюсти вековые традиции, коими сильна наша страна, а не попирать их, потакая безответ­ственной воле сельских джентльменов, вроде вашего Гонагана, ко­торые не понимают разницы между дворовой птицей и охотничьей собакой! Они взбираются на своего гюнтера, подставляя чурбак, на котором их жены только рубили головы курам! Они выезжают на охоту в затрапезном виде, трубят на волынках и болтают с за­гонщиками по сотовым телефонам!

Лис сокрушенно покачал головой и сильно сжал веки, пытаясь выдавить слезу. Через мгновение слеза упала, и Лис закончил, тра­гически понизив голос:

- Что скажет неотесанный турист, приехавший взглянуть на колыбель англо-саксонского мира? Разве он разведет руками и выдохнет «вау»? Нет, друзья мои, он скажет: «И это Англия, о ко­торой я читал? Боже, за что Ты ее покарал столь беспощадно?!»

- ...столь беспощадно, — повторили за ним собаки, обескура­женные падением Англии в глазах туриста.

- Как видите, я был верен долгу английской лисы и не бежал от вас при звуке рожка, предпочитая смертью своей блюсти тра­диции родины. Теперь прошу вас: вернитесь к человеку и скажите ему, что долг стране превыше миски с кашей!

- Да, сэр. Вы правы, это и есть наш долг.

Гончие переглянулись и с медленным достоинством пошли прочь. Лис едва не захохотал, увидев это, но, помня поговорку «Хорошо смеется тот, кто смеется последним», поспешил уйти по­дальше от опасного соседства с охотниками. Он вскочил и бросил­ся через кусты прочь.

- Как он прав! Как чертовски он прав, этот Лис! — дрожащим от волнения голосом произнес Тил напарнику.

- Да, он сказал то, что я давно чувствовал, но где же Сквиппи? — ответил напарник и понюхал воздух.

- Знаешь, я совсем забыл об этом недомерке Сквиппи. Какое нам до него дело?

В этот момент оттуда, где скрылся Лис, раздался громкий крик: «Я под защитой парламента с 2004 года!» — затем истошное лиси­ное тявканье, скулеж, бешеный шум прошлогодней листвы, и всё стихло. Грейхаунды бросились в ту сторону и обнаружили Сквиппи, плотного пожилого фокстерьера, припавшего к горлу Лиса, уже безвольно и безжизненно растянувшегося в траве. Гончие за­мерли, молча вдыхая запах уходящей жизни, фокстерьер медленно высвободил клыки из ярко-рыжей шерсти.

- Два олуха, — сердито произнес он. — Что было бы, если бы я не зашел с подветренной стороны?

Гончие не знали что сказать. Из них уже начали улетучиваться слова Лиса о долге, о традициях, и стало приходить понимание не­обходимости найти свое достойное место в этой охоте.

- Я стоял и слушал, как этот хитрец ездит вам по ушам. В прин­ципе, он легко мог бы вскочить на вас верхом и мигом домчаться в какую-нибудь лесную глушь — так вы были глупы.

- Но он говорил о долге правильные слова! — попытался за­щититься Тил.

- И он его выполнил, — сурово ответил Сквиппи. - - Долг анг­лийской лисы — умереть за Англию, что он и сделал. А что сделали вы? Вы выполнили свой долг?

По виду гончих можно было судить, что они испытывают муки совести от невыполненного долга.

- Сквиппи, давай так: мы гнали Лиса и выгнали его на тебя, а уж ты его задушил. Ведь почти так и произошло, не так ли?

- Не так ли, но я сделаю вид, что это так. И знаете почему?

Гончие этого, разумеется, не знали.

- Я сделаю это для того, чтобы неотесанный турист сказал «вау!», а не: «И это Англия, о которой я читал? Боже, за что Ты ее покарал столь беспощадно?!»

- Спасибо, Сквиппи! — радостно воскликнули грейхаунды и замахали хвостами.

«Боже, за что Ты покарал Англию столь беспощадно?» — подумал фокстерьер, глядя на них.

~~

Грейхаунд — древняя порода собак с острым нюхом и зрением, про­исхождение которой, как считается, идет с Востока. Судя по картинам живописцев, грейхаунды всегда были одним из атрибутов аристократиз­ма, и если какие-то короли и не любили их как придворных животных, то всегда использовали в качестве охотничьих собак.

Гюнтер — лошадь ганноверской породы, Германия.

Дартмур, графство Девоншир — южная Англия, место действия романа Артура Конан Дойла «Собака Баскервилей».

Деревня Постбридж известна случаями, когда автомобили глохнут по неведомой причине, при этом наблюдаются видения странной руки или рук.

Парфорсная охота — охота, при которой животных травят животными.

Я под защитой парламента с 2004 года! — в 2004 году парламент Англии запретил парфорсную охоту на животных, в том числе и на лис.

Ярко-рыжие Vulpes Fulva — лисицы, обитающие на Британских остро­вах, имеют яркий окрас и тем хороши для охоты, что их видно издалека. Американские Vulpes Fulva гораздо более бледны и малозаметны.

Levesque (левеск) — французская порода гончих собак.

Scarlett — мастера охоты на лис надевали камзолы исключительно красного цвета, особенного красного цвета, который именовали scarlett, а не просто red. Использование других видов или цветов в одежде расце­нивалось как дурной вкус или низкий уровень мероприятия, что повсе­местно наблюдалось в США. В Англии охота на лис регламентировалась строгими предписаниями и проходила весьма чопорно.


14 апреля 2015 г.
   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Даты
 Нравы

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: