№23
    
 
 
А. ПУШКИН
ТЕНЬ БАРКОВА
(Контаминированная редакция М.А. Цявловского)
Публикация и подготовка текста                   И.А. Пильщикова

                    1

Однажды зимним вечерком 
В бордели на Мещанской 
Сошлись с расстриженным попом 
Поэт, корнет уланский, 
Московский модный молодец. 
Подьячий из Сената 
Да третьей гильдии купец, 
Да пьяных два солдата. 
Всяк, пуншу осушив бокал, 
Лег с блядью молодою 
И на постели откатал 
Горячею елдою.

                    2

Кто всех задорнее ебет?
Чей хуй средь битвы рьяной
Пизду кудрявую дерет
Горя как столб багряный?
О землемер и пизд и жоп,
Блядун трудолюбивый,
Хвала тебе, расстрига поп,
Приапа жрец ретивый
В четвертый раз ты плешь впустил,
И снова щель раздвинул,
В четвертый принял, вколотил
И хуй повисший вынул!

                    3

Повис! Вотще своей рукой
Ему милашка дрочит
И плешь сжимает пятерней,
И волосы клокочет.
Вотще! Под бешеным попом
Лежит она, тоскует
И ездит по брюху верхом,
И в ус его целует.
Вотще! Елдак лишился сил, 
Как воин в тяжей брани, 
Он пал, главу свою склонил 
И плачет в нежной длани.

                    4

Как иногда поэт Хвостов, 
Обиженный природой, 
Во тьме полуночных часов 
Корпит над хладной одой, 
Пред ним несчастное дитя — 
И вкривь, и вкось, и прямо 
Он слово звучное, кряхтя, 
Ломает в стих упрямо, — 
Так блядь трудилась над попом, 
Но не было успеха, 
Не становился хуй столбом, 
Как будто бы для смеха.

                    5

Зарделись щеки, бледный лоб 
Стыдом воспламенился, 
Готов с постели прянуть поп. 
Но вдруг остановился. 
Он видит — в ветхом сюртуке 
С спущенными штанами, 
С хуиной толстою в руке, 
С отвисшими мудами 
Явилась тень — идет к нему 
Дрожащими стопами, 
Сияя сквозь ночную тьму 
Огнистыми очами.

                    6

Что сделалось с детиной тут?»
Вещало привиденье.
— «Лишился пылкости я муд, 
елдак в изнеможеньи, 
Лихой предатель изменил, 
Не хочет хуй яриться». 
«Почто ж, ебена мать, забыл 
Ты мне в беде молиться?»
— «Но кто ты?» — вскрикнул Ебаков, 
Вздрогнув от удивленья. 
«Твой друг, твой гений я — Барков!» 
Сказало привиденье.

                    7

И страхом пораженный поп
Не мог сказать ни слова,
Свалился на пол будто сноп
К портищам он Баркова,
«Восстань, любезный Ебаков,
Восстань, повелеваю,
Всю ярость праведных хуёв
Тебе я возвращаю.
Поди, еби милашку вновь!»
О чудо! хуй ядреный
Встает, краснеет плешь, как кровь,
Торчит как кол вонзенный.

                    8

«Ты видишь, — продолжал Барков,
Я вмиг тебя избавил,
Но слушай: изо всех певцов
Никто меня не славил;
Никто! Так мать же их в пизду
Хвалы мне их не нужны,
Лишь от тебя услуги жду —
Пиши в часы досужны!
Возьми задорный мой гудок,
Играй им как попало!
Вот звонки струны, вот смычок,
Ума в тебе не мало.

                    9

Не пой лишь так, как пел Бобров, 
Ни Шелехова тоном. 
Шихматов, Палицын, 
Хвостов Прокляты Аполлоном. 
И что за нужда подражать 
Бессмысленным поэтам? 
Последуй ты, ебена мать, 
Моим благим советам,
И будешь из певцов певец, 
Клянусь я в том елдою, — 
Ни черт, ни девка, ни чернец 
Не вздремлют под тобою».

                    10

— «Барков! доволен будешь мной!»
Провозгласил детина,
И вмиг исчез призрак ночной,
И мягкая перина
Под милой жопой красоты
Не раз попом измялась,
И блядь во блеске наготы
Насилу с ним рассталась.
Но вот яснеет свет дневной,
И будто плешь Баркова,
Явилось солнце за горой
Средь неба голубого.

                    11

И стал трудиться Ебаков:
Ебет и припевает 
Гласит везде: «Велик Барков!» 
Попа сам Феб венчает;
Пером владеет как елдой,
Певцов он всех славнее;
В трактирах, кабаках герой, 
На бирже всех сильнее,
И стал ходить из края в край 
С гудком, смычком, мудами.
И на Руси воззвал он рай 
Бумагой и пиздами.

                    12

И там, где вывеской елдак
Над низкой ветхой кровлей,
И там, где с блядью спит монах,
И в скопищах торговли,
Везде затейливый пиит
Поет свои куплеты.
И всякий день в уме твердит 
Баркова все советы.
И бабы, и хуястый пол 
Дрожа ему внимали,
И только перед ним подол 
Девчонки подымали.

                    13

И стал расстрига-богатырь 
Как в масле сыр кататься. 
Однажды в женский монастырь 
Как начало смеркаться, 
Приходит тайно Ебаков 
И звонкими струнами 
Воспел победу елдаков 
Над юными пиздами. 
У стариц нежный секелек 
Зардел и зашатался. 
Как вдруг ворота на замок 
И пленным поп остался.

                    14

Вот в келью девы повели
Поэта Ебакова.
Кровать там мягкая в пыли
Является дубова.
И поп в постелю нагишом
Ложиться поневоле.
И вот игуменья с попом
В обширном ебли поле.
Отвисли титьки до пупа,
И щель идет вдоль брюха.
Тиран для бедного попа,
Проклятая старуха!

                    15

Честную матерь откатал, 
Пришлец благочестивый 
И в думе страждущей сказал 
Он с робостью стыдливой
— «Какую плату восприму?»
«А вот, мой сын, какую: 
Послушай, скоро твоему 
Не будет силы хую!
Тогда ты будешь каплуном, 
А мы прелюбодея 
Закинем в нужник вечерком 
Как жертву Асмодея».

                    16

О ужас! бедный мой певец,
Что станется с тобою?
Уж близок дней твоих конец,
Уж ножик над елдою!
Напрасно еть усердно мнишь
Девицу престарелу,
Ты блядь усердьем не смягчишь,
Под хуем поседелу.
Кляни заебины отца
И матерну прореху.
Восплачьте, нежные сердца,
Здесь дело не до смеху!

                    17

Проходит день, за ним другой,
Неделя протекает,
А поп в обители святой
Под стражей пребывает.
О вид, угодный небесам?
Игуменью честную
Ебет по целым он часам
В пизду её кривую,
Ебёт... но пламенный елдак
Слабеет боле, боле,
Он вянет, как весенний злак,
Скошенный в чистом поле.

                    18

Увы, настал ужасный день. 
Уж утро пробудилось, 
И солнце в сумрачную тень
Лучами водрузилось, 
Но хуй детинин не встает. 
Несчастный устрашился, 
Вотще муде свои трясет, 
Напрасно лишь трудился;
Надулся хуй, растет, растет, 
Вздымается лениво... 
Он снова пал и не встает,
Смутился горделиво.

                    19

Ах, вот скрипя шатнулась дверь,
Игуменья подходит,
Гласит: «Еще пизду измерь»
И взорами поводит,
И в руки хуй... но он лежит,
Лежит и не ярится,
Она щекочет, но он спит,
Дыбом не становится...
«Добро», игуменья рекла
И вмиг из глаз сокрылась.
Душа в детине замерла,
И кровь остановилась.

                    20

Расстригу мучила печаль,
И сердце сильно билось,
Но время быстро мчится вдаль,
И темно становилось.
Уж ночь с ебливою луной
На небо наступала,
Уж блядь в постели пуховой
С монахом засыпала.
Купец уж лавку запирал,
Поэты лишь не спали
И, водкою налив бокал,
Баллады сочиняли.

                    21

И в келье тишина была.
Вдруг стены покачнулись,
Упали святцы со стола,
Листы перевернулись,
И ветер хладный пробежал
Во тьме угрюмой ночи,
Баркова призрак вдруг предстал 
Священнику пред очи.
В зеленном ветхом сюртуке 
С спущенными штанами, 
С хуиной толстою в руке,
С отвисшими мудами.

                    22

- «Скажи, что дьявол повелел»,
- «Надейся, не страшися»,
- «Увы, что мне дано в удел?
Что делать мне?» — «Дрочися!»
И грешный стал муде трясти.
Тряс, тряс, и вдруг проворно
Стал хуй все вверх и вверх расти,
Торчит елдак задорно.
И жарко плешь огнем горит, 
Муде клубятся сжаты, 
В могучих жилах кровь кипит, 
И пышет хуй мохнатый.

                    23

Вдруг начал щелкать ключ в замке,
Дверь громко отворилась,
И с острым ножиком в руке
Игуменья явилась.
Являют гнев черты лица,
Пылает взор собачий,
Но вдруг на грозного певца,
На хуй попа стоячий
Она взглянула, пала в прах,
Со страху обосралась,
Трепещет бедная в слезах
И с духом тут рассталась.

                    24

— «Ты днесь свободен, Ебаков!»
Сказала тень расстриге.
Мой друг, успел найти Барков 
Развязку сей интриге
— «Поди! (отверзта дверь была),
Тебе не помешают,
И знай, что добрые дела 
Святые награждают.
Усердно ты воспел меня, 
И вот за то награда» — 
Сказал, исчез — и здесь, друзья, 
Кончается баллада.


Другие публикации этого раздела

http://obivatel.com/artical/61.html

http://obivatel.com/artical/32.html

http://obivatel.com/artical/108.html

http://obivatel.com/artical/136.html

http://obivatel.com/artical/188.html

http://obivatel.com/artical/207.html

http://obivatel.com/artical/249.html

http://obivatel.com/artical/272.html

http://obivatel.com/artical/281.html

http://obivatel.com/artical/335.html

http://obivatel.com/artical/349.html

http://obivatel.com/artical/385.html

http://obivatel.com/artical/406.html

http://obivatel.com/artical/418.html

http://obivatel.com/artical/429.html

http://obivatel.com/artical/467.html

http://obivatel.com/artical/496.html

http://obivatel.com/artical/515.html

http://obivatel.com/artical/527.html

http://obivatel.com/artical/540.html

http://obivatel.com/artical/566.html

 

 
   










Яндекс цитирования





       

Галина ЩЕРБАКОВА

«ВЫРАЖАЕТСЯ СИЛЬНО РОССИЙСКИЙ НАРОД!»

Видит Бог, я не собиралась отвечать на эту анкету. Ну куда мне? Столько молодых и рьяных знают и умеют сказать про это так, что мне и не снилось. К тому же на столе у меня дивная книга — двуязычный журнал по русской и теоретической филологии «Philologica» и в нем — Цявловский со своим исследованием знаменитой баллады «Тень Баркова». Уж сказано так сказано. Но прелесть жизни в России — в непредсказуемости моментов этой жизни, в чистой игре в наперсток, когда не знаешь, как тебя подставят и чем возбудят.

Вот и со мной. Живу себе тихо и целомудренно, чиню свой примус, никого не трогаю и анкетку «Нового мира» отодвигаю от себя подальше, как мне не присталую.

Но Россия! Но жизнь! Но наперсток!

По телевизору оказывают честь ревнителям чистоты речи. Малый театр. Задумчивый покойный Островский в халате при входе. В президиуме, слава Богу, живой драматург без халата. И ревнители — Зюганов и Селезнев. Глаза у них добрые-добрые... Как и полагается радетелям. «Я просто стесняюсь, — стесняется Селезнев, — говорить слово „транш”», — и на лице легкий румянец, как от первого поцелуя. Мимическими средствами спикера поддерживают однопартийцы и единомышленники в борьбе со срамным словом.

Тут-то и случилось со мной то, что я себе в голову еще накануне не брала. Я поняла: если они — Зюганов и Селезнев — за чистоту речи (хоть за какую), то я категорически и навсегда против. Потому как именно их вожди придумали поставить двух глухонемых наборщиков, мужа и жену, чтоб набирать «Тень Баркова». Это ими — всеми вместе — была создана и внедрена такая затхлая уткоречь, что живому русскому человеку, простому Феде и Васе, выживать можно было только с матом. В нем крылась единственная возможность выразимости и понимаемости после всех этих орсов, уксов, ниипроммашей и прочей, извините, хрени, по сравнению с которой бедный «транш» — просто цветочек с клумбы. К великому горю, так было на Руси всегда: жуткая фальшивая власть-система — и оторопелый от нее народ. Степень несовпадения всегда соответствовала силе падения с высоты молотка на большой палец ноги и соответствующей реакции. Типа: «Транш твою мать!» Никогда, никогда ничего не изменится, даже если все наборщики будут глухонемыми, а всем читателям выколоть глаза.

Да, писатели будут пытаться найти — у них нет другой миссии — язык, соответствующий состоянию человеческой души, дабы не лгать. Лучшие из них находят его, не впадая в экспрессивность матерщины. Другие не откажут себе в радости использовать народный восклик, будучи уверенными: искреннее и крепче все равно не скажешь. Кто я такая, чтобы их судить? Чистота речи — это не замена «переводом» (или «подаянием») «транша» и не явление игуменьи (ревнителей) в самый что ни на есть момент, когда горло переполнено словами заборов:

И с острым ножиком в руке

Игуменья явилась.
Являют гнев черты лица,
Пылает взор собачий.
Но вдруг на грозного певца
И хуй попа стоячий
Она взглянула, пала в прах,
Со страху обосралась,
Трепещет бедная в слезах
И с духом тут рассталась.

(Пушкин.)

Какой замечательный конец баллады — сдохла игуменья. Смею вас уверить: правильно сделала. Язык наш — единственный, кто адекватен безумию времени. Называя кошку кошкой, он дарит нам выживание и надежду.

А ревнители пройдут вместе с траншем, мат же вечен.

(«Новый мир», 1999 г.)


 
 Как известно, полное академическое издание сочинений Пушкина в действительности таковым не является. В издании отсутствует историко-литературный комментарий. Не вышли два тóма, намеченные к выпуску (один том содержал так называемые «нетворческие тексты», другой — все рисунки Пушкина). Наконец, среди произведений, не вошедших в Полное собрание, есть одно совершенно законченное, в стихах, не увидевшее свет по особой причине. Это баллада «Тень Баркова».

О ее существовании впервые сообщил в 1863 г. В. П. Гаевский. Как часто бывало в тех случаях, когда автограф Пушкина не сохранился, возник спор об авторстве. Дискуссия, однако, не получила развития, и вопрос о «Тени Баркова» вскоре оказался забытым. Вновь он возник только после 1928 г., когда П.А. Садиков обнаружил в архиве Горчаковых поэму Пушкина «Монах», о создании которой в одно время с «Тенью Баркова» также говорил Гаевский. Находка, подтвердившая достоверность его сообщения, заставила заново обратиться к вопросу об атрибуции баллады. Н.О. Лернер и П.Е. Щеголев безоговорочно высказались в пользу авторства Пушкина. Как указывал Щеголев, «Пушкин и Барков — тема, еще не поставленная в литературе»; ученые «брезгливо обходили» барковщину, а в известной мере «этот род литературы <...> заслуживает внимания, как весьма влиятельный, ибо уж очень большим распространением пользовался». «Отсутствие в печати полного текста <„Тени Баркова“> затрудняет работу исследователей, и надо пожелать, чтобы текст был опубликован хотя бы на правах рукописи, хотя бы в самом ограниченном числе экземпляров». Щеголев был уверен, что это пожелание исполнится: «Разработкой вопроса занят М.А. Цявловский, в руках которого находятся несколько списков полной редакции».

Мстислав Александрович Цявловский (1883—1947), выдающийся русский филолог, один из ведущих отечественных пушкинистов, занялся реконструкцией аутентичного текста лицейской баллады и закончил свой труд в 1931 г. В списке неизданных работ ученого числится «„Тень Баркова“ Пушкина. Особое приложение к т. I Академического издания Пушкина (на правах рукописи, не для продажи). 8 печ. л. Было набрано<,> сверстано, но издание не состоялось». Издательство Академии наук, куда была сдана рукопись книги, планировало полностью завершить набор к 1.II 1937; печать проектировалась «в формате нового академического издания», той же гарнитурой и «на той же бумаге», что и остальной текст. Тираж — 200 экземпляров.

О том, что случилось с книгой дальше, рассказала мне в 1960 г. Татьяна Григорьевна Цявловская. На пути к изданию баллады возникли специфические трудности: как печатать текст, как предотвратить его распространение, неизбежное после сдачи рукописи в набор, и т. д. (Даже такая простая операция, как перепечатывание на пишущей машинке, заняла много времени, поскольку «ни одной машинистке нельзя было поручить эту работу, и перед М.А. Цявловским встала проблема поисков машиниста!») Благодаря содействию Л.Б. Каменева, заведовавшего в то время редакцией академического собрания сочинений Пушкина, решение было найдено: в типографии НКВД работали всего два наборщика, глухонемые муж и жена. Они-то и набрали, а затем сверстали «Тень Баркова». Трудно сказать, увидела ли бы свет пушкинская баллада, — во всяком случае, в это время произошло событие чрезвычайное: в типографии возник пожар, и ее помещение сгорело вместе с содержимым. Труд Цявловского, казалось, погиб безвозвратно, поскольку у него на руках не осталось копии его обширного комментария к балладе. Случай распорядился иначе.

В 1939 или 1940 г. к известному московскому букинисту Александру Ивановичу Фадееву обратился посетитель книжного магазина с предложением купить у него книгу. «Книгой» была верстка пушкинской баллады. Чутье опытного книжника подсказало букинисту, что приобретение будет исключительно ценным, и он по требованию владельца выплатил ему 500 рублей (по тем временам сумма немалая). Вызванный Фадеевым для консультации известный знаток книги Давид Самойлович Айзенштадт, который знал историю рукописи, связался по телефону с Цявловским, попросив его немедленно приехать в магазин. Но и тут дело пошлó не гладко. При покупке «Тени Баркова» присутствовала собирательница редких книг Вера Дмитриевна Богданова, которая, по рассказу Фадеева, «учинила дикий скандал», требуя, чтобы книга была продана ей. Ее претензия рассматривалась на специально созванном заседании Правления Союза писателей, которое единодушно постановило — вручить книгу М.А. Цявловскому бесплатно, отнеся расходы на счет Литфонда СССР.

Другой рассказ Татьяны Григорьевны — о том, как к Цявловскому вернулась часть его наборной рукописи. В 1943 г. в дверь квартиры Мстислава Александровича и Татьяны Григорьевны в Конюшенном переулке постучалась скромно одетая женщина: «Здесь живет Цявловский?» Мстислав Александрович был болен, и Татьяна Григорьевна не решилась его беспокоить. «Я по важному делу, мне непременно нужно с ним поговорить!..» Войдя в спальню, женщина замялась: «Мне неловко говорить... у меня оказалась одна рукопись — там стоит Ваша фамилия». «Рукопись?! Как она к вам попала?» — экспансивный Мстислав Александрович вскочил на кровати. И женщина рассказала... Она — учительница, мобилизованная в начале войны на лесозаготовки, по соседству с которыми расположена воинская часть. По вечерам она слышала, что «лес стонет от хохота, мужского и женского». Когда она поинтересовалась, «из-за чего стонут деревья», оказалось, что солдаты просвещают молодых учительниц чтением «Тени Баркова». Героиня рассказа потребовала у солдат рукопись, но те не пожелали расстаться со своей драгоценностью. Тогда «она пошла на крупнейшую жертву». Собрав имевшиеся у нее талоны, по которым отпускалась водка, она выменяла их на рукопись. Когда она вернулась в Москву, то «держала рукопись под матрацем» («У меня сын шестнадцати лет»). Кто такой Цявловский, она не знала, но однажды, прочитав фамилию в газете, выяснила адрес. Как было благодарить эту женщину? Были собраны все деньги, что имелись в доме («А у Мстислава Александровича никогда не было денег!»). Всего набрали двести рублей и уговорили их принять.

Рукопись и корректурный экземпляр сохранялись в доме до смерти Т.Г. Цявловской (30.V 1978). Согласно ее распоряжению, труд М.А. Цявловского был передан в Рукописный отдел Пушкинского дома. Акт передачи был составлен мною на месте. Тогда же была передана и история верстки, записанная мной еще в 1961 г.

Перечислю основные проблемы, поднятые и блестяще разрешенные Цявловским. Перед ученым стояли сложные задачи, и в первую очередь обоснование атрибуции «Тени Баркова». На основе шести списков, имевшихся в его распоряжении и воспроизведенных в комментарии, а также отрывков, напечатанных в 1863 г. Гаевским, Цявловский контаминировал полный текст произведения. Проанализировав «историю „Тени Баркова“ в пушкиноведении», он показал, что П.А. Ефремов, с легкой руки которого баллада в течение полувека считалась апокрифической, на деле не привел никаких серьезных «доказательств против авторства Пушкина», и мы, таким образом, «ничего не можем противопоставить» тем свидетельствам лицеистов, опираясь на которые, Гаевский приписывал «Тень Баркова» их гениальному соученику. Далее, Цявловский составил почти исчерпывающий список «лексических и фразеологических совпадений <...> баллады с ранне-лицейскими стихотворениями Пушкина» — наличие большого числа параллелей является сильнейшим косвенным аргументом в пользу принадлежности баллады Пушкину. Исследователь обратился к проблеме пушкинского сквернословия; он продемонстрировал, что в основе шокирующей стилистики баллады лежит «нарочитое <...> „нагнетание“» нецензурных вульгаризмов, «вообще довольно обычных как в произведениях поэта, так и в его письмах». В комментарии сделаны первые серьезные шаги к установлению литературного контекста «Тени Баркова». Подчеркнув значимость лицейской «пародиомании» для раннего творчества Пушкина, Цявловский обосновал «совершенно правильное», но оставшееся «голословным» утверждение Гаевского о том, что баллада представляет собой пародию на «Громобоя» Жуковского, и указал на другие важные источники пушкинского стихотворения (в частности, на «Певца во стане Русских воинов» и на его перепевы в «Певце в Беседе Славяно-Россов»). Наконец, Цявловский показал, что «учителями Пушкина <...> в пародийной перелицовке серьезных произведений» были Скаррон и Пирон, а также их русские последователи В. Майков и Барков. Результаты работы Цявловского дали ему полное право расценить балладу юного Пушкина как «вещь большого мастерства» — «непревзойденное» «произведение в барковском стиле».

В течение многих лет о напечатании «Тени Баркова» нельзя было и помыслить; только радикальные изменения в общественной и политической жизни позволили предать гласности это творение лицейской музы. В настоящее время имеется уже около десятка публикаций «Тени Баркова». Их цели по большей части отнюдь не научные; побудительные мотивы издателей — скандал и коммерция. В то же время в научные издания «Тень Баркова» пробиться не может — в академический том лицейских стихотворений (1994) «обсценная поэма-баллада», как и прежде, не включена: ее «предполагается издать отдельно в качестве приложения в ограниченном числе экземпляров». Удивительно, но факт: плодятся неряшливые копии «Тени Баркова», а Пушкинский дом намерен продолжить отжившую практику «номерных», «секретных» экземпляров. Исследованию Цявловского «повезло» еще меньше: с неточностями, способными ввести в заблуждение, изданы лишь разрозненные фрагменты этого фундаментального труда. Недоступность исследования мешает обсуждению поставленных в нем проблем, вместе с тем поощряя профессионально несостоятельные спекуляции. Этим обусловлена необходимость филологически корректной публикации текста пушкинской баллады… <…>

Е.С. Шальман


4 июля 2014 г.
 
   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Нравы
 Даты

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: