№21
    
 
 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Другие публикации этого раздела

http://obivatel.com/artical/62.html

http://obivatel.com/artical/47.html

http://obivatel.com/artical/109.html

http://obivatel.com/artical/145.html

http://obivatel.com/artical/168.html

http://obivatel.com/artical/191.html

http://obivatel.com/artical/230.html

http://obivatel.com/artical/255.html

http://obivatel.com/artical/300.html

http://obivatel.com/artical/340.html

http://obivatel.com/artical/360.html

http://obivatel.com/artical/377.html

http://obivatel.com/artical/400.html

http://obivatel.com/artical/422.html

http://obivatel.com/artical/448.html

http://obivatel.com/artical/456.html

http://obivatel.com/artical/486.html

http://obivatel.com/artical/493.html

http://obivatel.com/artical/507.html
   










Яндекс цитирования





       


Леонид ЛЕРНЕР
ПОЙДЕМ, КУДА ЗОВЕТ ХУДОЖНИК…
Хочешь помочь художнику –
купи у него  картину.
                                                                                                Автор 

Живет со мной одна картина,

Она в душе моей живет.

Она написана в подвале,

Где мой художник перлы мажет…

Эти в некотором роде стихи я написал Шамилю Надрову, одному из  художников, которых нынче в моей коллекции уже три-четыре десятка. Они явились ко мне в результате хождений по мастерским, подвалам и мансардам, где (выражаясь языком истинных мастеров) «мажут картинки» подчас не самые известные, но, уверяю, художники Божьей, а, возможно, и дьявольской милостью…

Однако, продолжу о Шамиле и его картине:

Явившись, словно из тумана,

Волшебных снов или дурмана,

Застолий наших роковых,

 

Она мне душу воскрешает,

Она за стол меня сажает

Писать романы о любимых -

Таких, как девушка в картине.

 

В руках ее не мандолина –

То струны ангела звучат.

В глазах ее неумолимо:

«За мной, друзья,

И в рай и в ад!»

 

И мы идем за ней, безумцы,

Кто в рай, а кто, быть может, в ад.

Идем, куда зовет художник,

Что эту девушку создал…

Я знаю Шамиля давно, но никогда не писал о нем. Вероятно, потому, что его безумные и совершенно неповторимые работы просто не позволяли взяться перо, будто я боялся нарушить гармонию  этих поразительных картин.

Но однажды, в какой-то из моих дней рождения, он привез мне картину, которую никому не продавал. Наверное, чувствовал, что я буквально схожу с ума по этой «Девушке с мандолиной», ведущей за собой Армию Спасения. И тогда меня прорвало:

Шамиля муза боевая,

Она воюет и играет,

Поет, танцует, призывает,

В счастливый ряд талантов встать.

И мы встаем с тобой, художник,

В тот ряд, откуда родом ты.

И на картине этой чудной

Мы узнаем твои черты.

Впрочем, я и сейчас пишу  не о Шамиле, а просто вспоминаю его подвал и яростные застолья таких же, как он, фантазеров и безумцев, и самого хозяина, просыпавшегося утром  с картиной, явившейся ему в предпохмельном сне, с которой и шел сразу к мольберту.

Откровенно говоря, я всегда завидовал и до сих пор завидую художникам – с первых же дней, как волею судьбы попал в их независимый и свободный мир. И сразу почувствовал, насколько они счастливее нас, литераторов. Литераторы и в самом деле несчастные люди. Тот, кто не знаком с этим  ремеслом, не может представить, сколько кругов ада надо пройти романисту, то бишь повествователю, прежде чем его книга увидит свет. А может и вовсе не увидеть! В то время как художник, купив холст и краски, написал картину и позвал покупателя. А если его нет под рукой, повез свое новорожденное творение куда-нибудь на набережную. Поставил и… Вот, смотрите! И покупайте.

Конечно, я немного лукавлю. Продать сегодня даже очень хорошую картину куда как непросто, ибо количество романтиков и душ с прекрасными порывами с каждым днем все меньше не только в России, да, пожалуй, и на всей нашей планете.

 

                                   Исповедь женщине

Шамиль Надров, слава Богу, живет и «мажет». И я вспоминаю другого художника, ушедшего из жизни, оставив нам свой образ женщины – от фантастических портретов, которые называл «ликами», до божественных «ню».

Владимир Спиваков, прочитав мою книгу о художниках – «Молитва Рафаэля» (в которой я впервые написал о Юре Кононенко), завороженный его «обнаженными», сказал: «Эти «ню» - самые целомудренные в мире».

Неисповедимы пути Господни. Ибо жизнь Юрия Кононенко, исполненная терний и сомнений, неуклонно вела его к идеалу красоты. Жил на краю света – в Забайкалье, откуда вдруг явился в Ленинград, в Институт театра, музыки и кино к знаменитому режиссеру и художнику Акимову со словами: «Жизнь, которая вокруг, меня не устраивает. Возьмите к себе». Акимов засмеялся и сказал: «Беру».

А когда через два года Акимов ушел из института, не признавшего его новаторскую методику, ушел и Юра Кононенко. Уехал в свое Забайкалье. А затем пятнадцать лет шел обратно, сменив по дороге десяток сибирских и уральских школ, в которых учил детей рисовать.

В Москву пришел со своей тайной страстью, в коей однажды и признался мне, буквально пропадавшем в его мастерской: «Еще ребенком смутно ощущал, что красота, заключенная в женщине, нечто совершенно необъяснимое. В юности мучительно думал – как жить рядом с такой красотой?..»

Двадцать пять лет искал, как выразить свои ощущения. И нашел: в китайской и японской каллиграфии, в прозрачных пейзажах, писанных легчайшими движениями кисти, одним – двумя сверхточными мазками – так пишут иероглифы. Методом «иероглифа» сделал десятки тысяч рисунков. И только тогда перешел к картинам. Писал их во время «взрывов» - так называл приходившую к нему любовь. «Мои «ню», - говорил, - это исповедь женщине, ее красоте».

 

                                      « Двор моего детства»                                            

Четверть века назад я встретил юного Костю Беляшина на ярмарке в Измайлово. У него уже были поклонники: физик-ядерщик, каждое воскресенье покупавший у Кости по картине, известный архитектор – один из авторов высотки МГУ, шеф-повар ресторана «Славянский базар»…

Меня тоже притягивал грустный беляшинский романтизм: на сказочно-реалистических холстах жили загадочные звери, животные, растения, насекомые… И среди них сам художник в образе задумчивого, неизменно грустящего юноши. Кто-то из иностранцев вывез уличного художника Беляшина в Европу, где у него состоялось немало выставок – в Германии, Дании, Швеции, Норвегии… И вот он вернулся.

Я пришел к Косте в мастерскую и с первого же взгляда понял, что взгляд на мир у него остался прежним. Только сам он на своих полотнах, точнее его герой, явно повзрослел, и я невольно вспомнил слова Таирова: «Человек взрослеет – это драма». Из прежних работ была только одна: «Двор моего детства».

- Двора, в котором прошло мое детство, давно уже нет. И вот однажды я написал картину, которая прошла со мной через все мои мытарства. Когда бывает особенно трудно, или одолевают дьявольские соблазны, я возвращаюсь в лучшие свои времена – в те, что, взрослея, люди забывают и тогда, по сути, перестают жить.

- У тебя множество крылатых образов: пчелы, бабочки, кузнечики… Даже у людей крылья за плечами. Считаешь, все должны летать?

- Ощущение полета – это же счастье! Я родился в Абрикосовском переулке, что рядом с Новодевичьим монастырем. Бегал с сачком в Новодевичий, где летом цвели настоящие луга с густыми травами и цветами, с бабочками и кузнечиками. Из бабочек я создал неплохую коллекцию, а «пленные» кузнечики жили со мной, мамой и бабушкой. Один, по имени Генрих, прожил у нас с августа по февраль! Я кормил его хлебом и сахаром…

Беляшин вздыхает, устремив взор в какую-то даль – быть может, во Двор Своего Детства.

- О чем грустит тот Мальчик?

- Помнишь у Хемингуэя? «Я лежу на африканской  траве и грущу по Африке». Мальчик грустит о том, что детство скоро пройдет. Как в стихах Роберта Фроста:

Новорожденный лист не зелен – золотист.

И первыми листами, как райскими цветами,

Природа тешит нас.

Но только лишь на час.                                                          

 

                                   Любовь травами не лечат     

Читая по  утрам 50-ый Псалом, я никогда не думал, что однажды увижу его на картине, выраженный с такой любовью, с такой мучительной жаждой очищения, что у меня перехватит дыхание.

В церкви творчество Елены Черкасовой назвали бы «Веселием о Господней Любви». Хотя это не церковное искусство, но благодатная осиянность бытия во Христе. Библейские сюжеты и образы ее картин (к примеру, история дружбы и верности Ионафана и Давида, полюбивших друг друга, «как свою душу») необычайно современны: они о каждом из нас – стало быть, и о самой Елене.

- Я росла и мучилась до девятнадцати, - рассказывала мне Черкасова. - Поступила в Строгановку и… там не стала учиться. У мамы случился инфаркт. У меня в душе – полное отчаяние. Мне все не нравилось. Даже то, что я рисовала, было, по сути, отрицанием самой красоты. А тут еще несчастная любовь – травилась, резала вены. Чудом спасли. А все равно попала в сумасшедший дом.

Есть люди, которым суждено еще в смутном отрочестве и хрупкой юности пройти мучительный путь роста души. Зачем? Об этом, вероятно, знает Господь. Ибо тогда, когда Лене казалось, что все в ее жизни темно, вспыхнул внезапный свет. Из дома скорби пришла на исповедь к отцу Сергию, настоятелю московского храма Равноапостольного князя Владимира, что в Старосадском переулке.

- После бесед с отцом Сергием стала светлые картинки писать. Пела на клиросе. Выучила Устав. Составляла церковные службы. Так и жила, пока не умер мой отец. Встал вопрос – на что существовать? Отец Сергий предложил шить рясы. Десять лет подряд шила и этим зарабатывала хлеб насущный. А рисовала лишь по случаю. Пока однажды не прорвало – так вдруг захотелось писать! От одного запаха красок или скипидара едва в обморок не падала. На исповеди призналась отцу Сергию: умру, коли не буду писать. Он благословил.

Я приобрел у Лены Черкасовой две картины, неразрывно связанные между собой. Одна, без названия, своего рода автопортрет художницы: такой она была в своей юной и несчастной любви – девочка-принцесса, застывшая, как кукла, в огромном кресле с призрачной мечтой-короной на голове. В окружающей ее мгле реют вещие слова: «Любовь травами не лечат». В темном тревожном небе летят серебристые лебеди, пробивается солнце. И в светлом его луче кто-то скачет на быстром коне.

Любовь травами не лечат… Ее лечат Любовью. В картине «Спасение твари» Христос простирает руки ко всякой жизни, мучающейся и стенающей на земле. Всякая живая тварь приникает к Творцу. И Ангелы дивятся этой Любви.

 

                             Неизвестный художник

Вероятно, каждый из нас встречал в музеях картины, подчас не уступающие даже известным мастерам, подписанные таинственно и почему-то волнующе: «неизвестный художник». Волновала вот эта самая «неизвестность». Казалось, будто художник, подаривший миру замечательную картину, по какой-то загадочной причине остался инкогнито.

В наши дни таких «неизвестных» уже не встретишь. Ведь даже самые заурядные мазилы выставляются практически на любых выставках.

Алексей Ушков, о котором пойдет речь, еще недавно был никому не известен. Ибо шесть лет, коими измеряется все его творчество, оставался затворником. Написав свою первую картину (подобно Гогену - в сорок два года), он подумал, что это просто наваждение. И вот, будто пролетевший ангел шепнул – «Иди!» - явился на Артсалон в ЦДХ. Вокруг его картин сразу образовалась толпа. Меня привел в эту толпу известный искусствовед, предупредив, что сейчас я увижу нечто занимательное. И я увидел: на стенах висели картины Василия Кандинского!

Придя в себя от шока, я снова всмотрелся в эти загадочные полотна и, наконец, решил, что это всего лишь стилизации. Но, при всем подобии, в них было столько органики, свежести рисунка и цветовой мощи, что я невольно вспомнил Дмитрия Сарабьянова, много писавшего о Кандинском, и утверждавшего, что, быть может, это единственный художник, подделать которого совершенно невозможно.

Я взглянул Ушкова. Детские глаза, наивная улыбка…

- Вам нравится Кандинский?

- Да, нравится, - тихо ответил Алексей. – Но я вовсе не думал его копировать, даже стилизовать. Это картины написаны до того, как я увидел настоящего Кандинского. Потому и не хотел выставляться – боялся, что засмеют.

- А теперь не боитесь?

- Нет, теперь не боюсь, - улыбнулся он.

Вскоре мы снова встретились, и я узнал, что ни в детстве, ни в юности  Ушков не рисовал и вообще не был одержим никакими страстями, ни в каких вузах не учился, и имел лишь одну специальность - автокрановщика, на которого выучился еще подростком в Магнитогорске, где и родился.

Казалось бы, и писать больше не о чем. Ну, разве что о том, как этот мальчишка со своим автокраном, начав с Урала, докатился до Камчатки, Дальнего Востока, добрался до Австралии… А затем рванул на запад - в Питер и в Москву, где и началась у Алексея вторая жизнь.

Работал на стройке, но, вот чудо, жил в общаге Литинститута, дружил со студентами и даже сам писал стихи. Наконец, отколол и вовсе «цирковой» номер – женился на преподавателе этого самого Литинститута. Впрочем, жена преподавала будущим русским писателям и поэтам язык Бодлера и Мопассана.

Это была судьба. Именно этот брак внес в жизнь Алексея и новое мировоззрение (шутка ли, работяга-автокрановщик всерьез увлекся Фрейдом и психоанализом) и самые серьезные испытания. Пять лет абсолютного счастья и вдруг…

Жену сразил рак. Она умерла внезапно – так, что он не успел даже опомниться. Буквально оцепенел. И в  этом состоянии пребывал десять лет. Кто-то назовет это депрессией. Но в случае с Алексеем это было еще страшнее. Год за годом проходили в полном одиночестве: никого и ничего не хотел видеть.

Но однажды все-таки увидел. Сидя в темном коридоре, в полной прострации, внезапно, будто кто-то подтолкнул, поднял голову и будто впервые увидел перед собой белую и до жути пустую стену.

- В то же мгновение, - вспоминает Алексей, - что-то во мне взорвалось. Стена! Надо пройти сквозь нее, немедленно, иначе она задушит меня. Бросился в комнаты, стал что-то лихорадочно искать и вдруг осознал – ищу краски! Нашел старые краски, которыми баловалась жена, иногда писала гуашью, плеснул на стену, пытаясь убрать эту страшную пустоту… И тут же понял: гуашь - не то, не мое. Побежал в магазин, купил масло. Тут-то все и началось…

- Но как возникло именно это ощущение цветового пространства?

- Не знаю…  Но по другому уже писать не могу. И не буду. Это мое!

 С тех пор прошло шесть лет. Передо мной сидел почти пятидесятилетний человек, но казался таким же молодым, каким был, когда женился и был так счастлив.

- Сколько картин написал за это время?

- Где-то около ста. Но теперь понимаю: чтобы стать художником, надо очень много писать. И этим жить.

Так в мою коллекцию вошел еще один художник. И теперь у меня в доме живут его «Голубые актинии».

Продолжение следует.


27 мая 2013 г.
 
   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Нравы
 Даты

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: