№17
    
 
 

Исполнилось 90 лет со дня рождения Леонида Лиходеева

САТИРИК ПО ОШИБКЕ?

В конце пятидесятых годов прошлого века, в хрущевскую «оттепель», в прессе СССР произошел тектонический сдвиг. Аджубеевские «Известия» с их не стопроцентной, но все равно шокирующей народ мерой правды, небывалое издание «для чтения» - «Неделя», «Иностранная литература», «Юность», и вообще смена стилистики в периодике, большая часть которой, к удивлению читателей, на какое-то время заговорила на вполне человеческом языке. Откуда-то враз появилось много талантливых перьев.

Тем удивительнее было появление одного имени, которое ярко выделилось на общем далеко не сером фоне. Леонид Лиходеев – так звали фельетониста «Литературной газеты», которую с какого-то времени стала с нетерпением ждать страна (в нашем журнале, наверно, допустимо считать страной читающую и мыслящую часть ее населения). В «Литературку» «шли» на Лиходеева, как в Ленинградский театр миниатюры – на Райкина.

Счастливое совпадение: всплеск блестящего остроумия в творчестве уже набравшего силу и еще достаточно молодого талантливого литератора – и распахнувшаяся хрущевская «форточка». «…На определенном этапе своего дальнейшего развития я стал сочинять отдельные художественные произведения, которые добрые люди отнесли к разряду сатирических, несмотря на то, что я готовился к другому поприщу, - писал сам Л. Лиходеев. – Я мечтал воспевать различные светлые стороны бытия, но столкнулся с чудовищной конкуренцией и, не выдержав ее, остался не у дел. Так что в разряд сатирических мои сочинения попали незапланированно. Этот поучительный пример говорит о том, что специально готовиться к сатире не следует, а лучше всего попасть в нее по ошибке».



 

«Внешне очень интеллигентный, немногословный, задумчиво-нежный поэт Леонид Израилевич Лидес, садясь за сочинение фельетона, преображался в едкого, блистательного насмешника с хлесткой подписью: Леонид Лиходеев.

Это имя стало часто появляться в газетах в конце 50-х годов и сразу вызвало восторг у думающей части публики и, соответственно, раздражение у остальной ее части, уверенной, что за всех должна думать Советская власть.

Для одних Лиходеев был «лиходеем» (см. словарь Даля), для других – «лихим в деле», т. е., по трактовке того же словаря, – «…удалым, ухарским, смелым и решительным»…

Фельетоны Л.Лиходеева конца 50-x – начала 60-х. разительно отличались от публикаций остальных авторов. Советский фельетонист той поры был настроен, как правило, на конкретный фельетон, с указанием точного адреса и фамилии носителя порока…

Основным пожеланием начальства сатирическому жанру был призыв: «НЕ НАДО ОБОБЩАТЬ!..»

Лиходеев призыва не послушался и обобщал, рассуждал, иронизировал…. Свои сочинения он назвал «морально-экономическими» эскизами, потому что впервые в полный голос заговорил о важности нормального обустройства бытия, которое, как известно, определяет и сознание».

(Григорий Горин «Рыцарь веселого образа»)

«Его сарказм был неподражаемым; некоторая высокомерность, кажется, помогала дистанцироваться от тупости. Пуповину, связывающую юмор с этической стороной дела, Лиходеев чувствовал очень тонко. Печальная подкладка смешного, хрестоматийные невидимые миру слезы — все это было очень близко ему…

Уже спустя много лет после смерти Леонида Израилевича до моих ушей докатилась его печальная и светлая формула: «Старик, разве смешно — это не грустно?»

(Виктор Шендерович «Человек, вернувший фельетон»)



То, что «по ошибке» породил Лиходеев, специалисты назвали «проблемным фельетоном». То есть жанром, обличающим не конкретные персоны и случаи, а некие жизненные проблемы, явления, стороны бытия, другими словами, создающим «обобщения». За «обобщения» негатива в Советском Союзе писателей расстреливали, в крайнем случае – размазывали по стенке, как М. Зощенко всего за каких-нибудь десять лет до упоминаемых событий

В издаваемых позднее сборниках его фельетонов читателю разъясняли, что Лиходеев изобличает стяжательство, бюрократизм, невежество «и другие пережитки». Не без того, конечно, но к этому можно добавить и уродливость сознания и отношений людей, порожденную насилием строя и власти над человеческой природой.

Бесспорно, Лиходеев был советским писателем и в печатаемых сочинениях проводил неизбежную «идеологическую линию». Но…

Вот его фельетон, бичующий частнособственнические настроения отдельных лиц, которые, конечно же, несовместимы со светлым будущим – коммунизмом. По сегодняшним понятиям – ну, совсем «не в дугу». Однако читаем:

«Не вымерли еще живые существа, принимающие от общества согласно вполне законным разнарядкам довольно внушительные блага и видящие свой контакт с обществом только в этом. Им не нужно «выкручиваться», добывая кругляк. Им противны всякие махинации. Но у этих живых существ есть своя, надо сказать, вполне историческая логика. Они хотят узаконить свои воззрения. Они хотят получать барыши со всего, к чему ни притронутся. Они хотят барышей с дачи, с должности, с общественного положения». Включите сегодня телевизионные новости – и в первых же кадрах вы увидите не только этих живых существ, но и конкретно то, как они узаконивают свои воззрения. Добротное и честное обобщение, оказывается, работает и через полвека.

Или вот еще. Помните толпу недоумков-«патриотов», негодующих по поводу премьеры в Большом театре? Казалось бы, уникальное, сугубо нашенско-сегодняшнее российское происшествие. Отнюдь. В знаменитом фельетоне «Овал» Лиходеев рассказывает о том, как одному читателю газеты «не понравилась заметка о театральном художнике Н.А. Бенуа и фотография эскиза его декорации к «Борису Годунову», опубликованные в этой газете». «Прошу поместить мой отзыв о работе газеты, - писал читатель, - и предложение перестроить ее или закрыть совершенно». И вот комментарий фельетониста:

«Он оберегает свою упрямую ограниченность,  с коммунизмом несовместимую (если помните, в тот раз у Большого театра бесновались именно коммунисты, хотя и не только они. – А.Щ.). Как видите, дорогой читатель, искусство, история своего народа, творение своего национального поэта для нашего адресата не имеют значения. Он невежествен и зол. И считает себя патриотом только на основании своего невежества».

Как вчера написано.

Фельетоны Лиходеева породили подражателей и последователей – и в журналистике, и в литературе. Многим показалось, это не так уж и трудно – высмеивать что-то «вообще». Но получилось не у многих.

Лиходеев за свои 73 года успел многое. Он воевал и награжден медалью «За отвагу». Он выпустил несколько сборников стихов и путевых очерков. В числе его прозаических произведений – трехтомная эпопея «Семейный календарь, или Жизнь от конца до начала», романы «Поле брани», «Средневозвышенская летопись», повесть «Жили-были дед да баба». Но если поиграть с самим собой в «Пароль-отзыв» (столица – Москва, река – Волга, журнал «Огонек»), то при имени «Лиходеев» в голове тут же звучит прежде всего: фельетон. (На мой взгляд, совершенно незаслуженно забытый сегодняшней журналистикой жанр.)

Мы предлагаем вспомнить одно из его сочинений 1974 года. И просим, читая его, помнить, что одним из главных официальных «слоганов» того времени, провозглашенным «Самим», был такой странноватый: экономика должна быть экономной.

А.Щербаков

 


Другие публикации этого раздела

http://obivatel.com/artical/63.html

http://obivatel.com/artical/49.html

http://obivatel.com/artical/85.html

http://obivatel.com/artical/152.html

http://obivatel.com/artical/176.html

http://obivatel.com/artical/194.html

http://obivatel.com/artical/216.html

http://obivatel.com/artical/246.html

http://obivatel.com/artical/263.html

http://obivatel.com/artical/299.html

http://obivatel.com/artical/332.html

http://obivatel.com/artical/359.html

http://obivatel.com/artical/379.html

http://obivatel.com/artical/390.html

http://obivatel.com/artical/415.html

http://obivatel.com/artical/445.html
   










Яндекс цитирования





       

Леонид  ЛИХОДЕЕВ
 
ТАЙНА ЭЛЕКТРИЧЕСТВА
 

Интересно, сколько энергии можно сэкономить, если, уходя, гасить свет?

Наверно, много.

Если под каждым выключателем наклеить листок, где так прямо и напечатать: «Уходя, гаси свет», - человек, будучи высшей формой материи, несомненно, сообразит что к чему.

У нас, допустим, всего миллиард выключателей. Стало быть, надо нам всего миллиард листков. На каждый листок уйдет по четверти грамма клея - понадобится двести пятьдесят тонн. В масштабах страны немного. Впрочем, клей можно заменить кнопками. На каждый листок всего один грамм кнопок. Итого тысяча тонн металла. В масштабах страны нормально. Миллиард листков потребует всего полторы тысячи тонн бумаги. Ну еще лесу надо будет вырубить гектаров триста, чтобы эту бумагу сделать. Лесу тоже сколько хочешь. Ну там еще газ, электричество, рабочая сила, химия, механика, физика, юриспруденция, финансовое обеспечение, материальное покрытие, а главное - энтузиазм, с которым мы будем наклеивать эти листки!

Действие их скажется немедленно, и таким образом мы сбережем электроэнергию, которая понадобится для того, чтобы успешно вести борьбу за сбережение электроэнергии.

Как предложение?

- Нормально! Но хотелось бы чего-нибудь действеннее.

Пожалуйста, можно. Давайте при выключателе поставим по контролеру! Страна у нас большая, что же, мы нужного количества контролеров не найдем? Подумаешь, миллиард контролеров.

- Прекрасно... Все-таки живые люди будут приклеены к выклю­чателям, а не какие-нибудь бумажки.

- От этих бумажек одна волокита. Предложение хорошее... Но нельзя ли еще чего-нибудь, понаучнее?

Как нельзя? С нашим удовольствием! Извольте. Наука установила такой жизненный факт: чем меньше расходуешь, тем больше остается. Если, к примеру, сапоги носить не на ногах, а на плече - век не сносишь. Тоже и электричество. Если его не зажигать, все до капли сохранится! Ну как?

- Гениально! А главное - с прицелом вперед. Все три деловые предложения хоть на выставку! Прямо жалко выбирать. Давайте так сделаем - совместим! Применим здоровую перестраховку. Наклеим бумажку, приставим контролера и не будем зажигать свет! Все сразу! Для верности! Страна у нас большая, можно все время экономить, и еще много останется! Смелее надо действовать, дорогой товарищ!

Ну, смелости нам не занимать. Действовать так действовать. В одном красивом городе построили красивую гостиницу. В красивой гостинице два лифта. На лифтах по бумажке: «Берегите электроэнергию». При одной бумажке лифтерша сидит, чулок вяжет. Один лифт выключен вовсе, другой служит только до одиннадцати. Все три предложения проведены в жизнь.

Клиенты волнуются:

-         Безобразие! Почему не выключили и второй лифт? Что же, мы пешком не пройдемся? Почему только одна лифтерша? Что же она, разорваться должна? Бумажки две, а лифтерша одна! Дайте жалоб­ную книгу. Ежели вы немедленно не наймете вторую лифтершу да не выключите оставшийся лифт, мы в другую гостиницу переедем!

Конечно, в давние времена, пока человек еще не был такой довольно высокой формой материи, какой является теперь, он, бывало, занимался пустяками, норовя поставить свои интересы выше общественных. Бывало, он размышлял. Пройдет ли, скажем, двугорбый верблюд сквозь игольное ушко без билета? Как бы накормить пятью буханками контингент верующих, чтоб отвязались? Или, допустим, сколько фининспекторов можно уместить на кончике булавки вместе с канцелярским реквизитом? Ясно, что больше всего его заботила философская проблема: как бы сделать так, чтобы свои сапоги носить на плече, а на ноги надевать казенные?

Но все имеет конец. Попробуй кто-нибудь скажи, что желает топтать казенные сапоги! Да он и рта не успеет открыть, как его раскритикуют!

Так вот, пока там будут критиковать отдельную несознательность, давайте-ка займемся делом и попробуем выяснить, что же такое есть электричество? Давайте наконец разрешим эту загадку.

Электричество есть продукт, который предназначен самой своей сущностью гладить штаны, играть на граммофоне, добывать уголь, показывать кинокартины, возить клиентов, работать в космосе и со­вершенно одинаково относиться к любой работе, которую ему зададут. Продукт этот отличается завидной цельностью характера. Но этот один и тот же продукт разделен на две категории - «мой» и «казенный». Пока электричество идет через мой счетчик - это мое, поскольку за него надо платить. Но стоит пустить его мимо счетчика, как оно сразу становится казенным, поскольку за него платить не надо! Удивительное свойство продукта!

В этой двойственности и заключается тайна электричества, которую никак не могут постичь досужие люди.

Ни в одной квартире ни на одном выключателе не написано: «Уходя, гасите свет». Ни при одном домашнем электроутюге не сидит контролер и не вяжет на спицах. Ни один личный телевизор не выключается навечно с целью сберечь энергию, равно как и не включен беспрестанно с целью испортить этот тонкий прибор. Человек, как высшая форма материи, сам для себя устанавливает преде­лы расточительства и сидит в этих пределах, как кролик. Будучи упомянутой формой материи, человек оказывается не так уж глуп, чтобы транжирить то, что принадлежит ему лично. Более того, он оказывается достаточно умен, чтобы разбазаривать только то, что ему лично не принадлежит.

Если человек раздает имение свое, его почему-то величают идиотом. Но если он раздает имение казенное, его почему-то вели­чать идиотом остерегаются.

Такова тайна электричества.

Впрочем, тайна сия универсальна. «Моим» и «казенным» бывают также газ, хлеб, транспорт, металл, овощи, фрукты, нейлон, шерсть, полушерсть, время и деньги. Все, что может идти на потребу чело­веку, бывает либо «моим», либо «казенным», а больше никаким. Таковы свойства продукта. Такова загадочная двойственность материи.

И еще одно свойство имеется у продукта: «мой» не может стать «казенным». Но зато «казенный» может стать «моим».

Как-то в шахтерском поселке я обратил внимание на серебристый прорезиненный коврик в передней чудесного домика,

- Не узнаете? - спросил хозяин.- Видать сразу, что писатели плохо изучают жизнь. Это же кусок вентиляционного рукава! Отрезал два метра, распорол, получился ковер! Не бойтесь, еще привезут!

Я давно уже ничего не боюсь, кроме бога. Есть еще у меня наивная надежда на старика. Да и надо же человеку кого-то бояться. Вот я и боюсь. А старик не иначе козла забивает, отлынивая от прямых обязанностей.

Когда я думаю об экономии и бережливости, мне всегда вспоминается убежденный в своем перспективном взгляде хозяин, который совершенно справедливо упрекнул и меня, и собратьев моих в незнании жизни. Действительно, чего испугался? Шланг порезали! Страна у нас богатая, еще привезут!

А что привезут, можно не сомневаться. Привезут непременно. Это, скажем, электромонтер по вызову может не прийти, как и сле­сарь-водопроводчик. Или в каком-нибудь бюро обслуживания с вами будут волынить сто лет. Потому что продукт, находящийся в вашем личном распоряжении, есть ваше личное дело. Неважно, что вы тратите казенные часы на его добычу и усовершенствование. Неважно, у вас его сперли или вы его сперли, служит он или не служит. Важно другое — он находится вне казенной категории. А то, что на­ходится вне казенной категории, будто бы и не существует вовсе. Но зато продукт, находящийся в казенной категории, имеет еще одно свойство: он ликвидируется росчерком делового карандаша. Вот он был, а вот его нет. Такой фокус.

На одно дальнее строительство привезли трактор. Везли его дол­го, целый год. Все затрудняло его путь: и короткая навигация, и бездорожье, и аккуратная переписка, и прочие факторы. И вот ког­да он наконец прибыл, выяснилось, что в моторе нет вкладышей. Как-то он нехорошо застучал, мотор. Немелодично. Заглянули куда надо, действительно, вкладышей нет. То ли на них сэкономили гри­венник с алтыном, то ли план перевыполнили и в спешке кое-чего недопоставили. Но факт налицо: трактор есть, но ездить на нем нельзя. Как быть? Строители пошли на радиоузел и выругались в ад­рес поставщика четким телеграфным языком. Поставщик намек по­нял, и действительно, через какой-нибудь месяц специальный самолет доставил новый двигатель. Именно целый двигатель и даже с вкладышами, поскольку страна у нас богатая, возможности неисчер­паемые и разбрасываться по мелочам никто не собирается. Дейст­вительно, кто там будет считаться! Строители пошли на рацию, ска­зали спасибо и вежливо спросили: а что делать с тем мотором? Он же новый! Но поставщик на глупые вопросы не отвечает — экономит слова. Эта веселая экономика напоминает кавказское застолье, где просто неприлично спрашивать, сколько выставлено бутылок вина. Пей, и все! И строители выпили.

Теперь скажите чистосердечно: можно ли говорить о бережли­вости с этими хорошими людьми? Они же вас засмеют. Какая бережливость? Сидели без дела, получали ни за что деньги и в при­дачу получили лишний мотор, который хочешь выкинь, а не хо­чешь — как хочешь!

Продукт бывает «моим» и «казенным». Ну «мой»— это «мой». Тут каждому ясно. А «казенный», оказывается, имеет еще одно свойст­во: ценность его, оказывается, ни при чем. Ни физика, ни химия, ни технология. Тут сплошная юриспруденция. Тут продукт является уже не продуктом, а поводом для наказания.

- Ко мне, контролеры! У этого несчастного накопились сверхнормативы!

- Ага! - сладострастно кричат контролеры и слетаются жечь прекрасные вещи - радиодетали, дерево, железо, пластмассу.

- Ага! - кричат контролеры. - Штраф. Ему штраф, а нам премиальные! Штраф не мой, а премиальные мои! Ату его!

Слушайте, а может, пускай он лучше продаст эти сверхнормативы? Простое же дело. Радиодетали - радиолюбителям, дерево - строителям, железо - колхозам, пластмассу - на дамские гребешки. А? Нельзя! Никак нельзя! Стихия будет. Лучше нехай оно горит огнем.

Есть такая статья - даешь металлолом. Сдашь - никто тебе спа­сибо не скажет, а не сдашь - пеняй на себя. А у него нету. Нет металлолома, и все! И вот, чтобы не пенять на себя, умный директор по тайным каналам, которые известны не только любому агенту ОБХСС, но каждому юному чиновнику, едва достигшему молочно-восковой спелости, - по этим скрытым от ведомостей каналам ди­ректор покупает два вагона металлолома, пригоняет к себе, оплачивает разгрузку-перегрузку грузчикам, которые делают вид, что что-то делают, выдерживает с недельку у себя на подворье эти вагоны и, благословясь, отправляет их назад туда, откуда взял, как говорится, не распечатав.

После чего директору засчитывают сдачу металлолома, он об­легченно вздыхает и идет домой, не забыв щелкающий выключатель.

Тут получается как в хорошем ресторане: мухи - отдельно, котлеты – отдельно. С одной стороны, бережливость, с другой - расточительство.

Рассматривая и то и другое с этической стороны, нельзя не прийти к выводу, что расточительство более привлекательно для усвоения. Потому что в отличие от тихой, неброской, умной бережливости расточительство есть громогласный, необузданный шалавый заменитель разумного размаха. Это имитация деятельности. Это бравурная опера, в которой на двенадцати боевых слонах везут дырку от бублика. Двенадцать боевых слонов украшены обязательствами доставить данную дырку на полчаса раньше срока, гремят литавры, и публика умильно вытирает слезы, вызванные неслыханным размахом. Почем спектакли, граждане? Сколько стоит слон? Неужели не дороже дырки?

Сапоги на плече - это психологическое явление. Это особая фи­лософия и особая этика. Вот, мол, каким образом наживал богатство.

Моральный облик продукта таков, что он постоянно молчит, что бы с ним ни делали. Сдирают сталь в стружку, а он молчит, сливают бензин на землю, а он молчит, уходит лес в океан - молчит...

Я хотел бы видеть хотя бы одного человека, который с легкой душой упустил бы в океан свою личную табуретку. Ну уж бог с ней, с табуреткой - коробок спичек! Хотел бы я видеть гражданина, который вылил бы на землю что-нибудь жидкое из бутылки, оплаченной трудовыми сбережениями. Или дяденьку, который покупает карандаши с целью свести их в стружку. Не встречал. И не встречу. И никакой контролер не поможет. Потому что продукт, как мы уже выяснили, бывает «мой» и не «мой». «Мой» кричит, а не «мой» молчит. «Мой» оплачен, а не «мой» отхвачен. Улавливаете разницу?

Однако не будем субъективными идеалистами. Никакой такой двойственности у продукта нет. Он един, как таблица умножения, Это наше отношение к нему двойственно. Свой - направо, казен­ный - налево.

Волокита с казенным металлоломом и волокита с каким-нибудь личным делом - два близнеца из одной губернии. Время, расточаемое ведомственной неразберихой, и время, расточаемое отдельной лич­ностью, берется из одного и того же мешка. Мы же расточаем наше замечательное время, а оно у нас одно, другого не будет...

Человека можно вынудить ходить пешком при живом лифте. Но добровольно он на это никак не согласится, даже если его убедить цифрами облэнерго.

Что же остается от интересной философии, убеждающей нас носить сапоги на плече и сидеть впотьмах? А ничего не остается. Перерасход остается. Казенные сапоги на ногах, а свои на плече. Вот что остается. «Уходя, гасите свет» остается. И три копейки экономии на рубль потерь.

Халтура рождает халтуру. Не было еще случая, чтобы она родила что-нибудь другое. 

Я касаюсь только моральной стороны вопроса. Так вот, интересно, что можно сказать о бережливости, сжигая сверхнормативы? Только одно: «Уходя, гасите костры!» Что можно сказать о бережливости, оставив на дне водохранилища миллионы кубометров древесины? Только одно: «Берегите лес от пожара!»

Бережливость - опора экономики, ее элементарная сущность. Экономия - это наращивание продукта. Не сколько сэкономил, а сколько истратил, не сколько недодал, а сколько растранжирил! Вот что надо считать! Мы же смотрим на бережливость не с того конца! Бережливость заключается не в том, чтобы уменьшить ложку, а в том, чтобы не пролить суп! И главная особенность бережливости состоит в том, чтобы трезво оценивать реальные вещи и, оценивая их, размышлять хотя бы на полгода вперед.

Даже Манилов - уж на что был мечтатель идеалист - и тот, бывало, нет-нет да задаст вопрос: мол, будет ли сия негоция спо­собствовать дальнейшим видам России?

И еще есть у бережливости одна особенность. Она воскрешает забытое мещанское слово «жалко». Слово, конечно, сентиментальное и, может быть, неуместное перед лицом божественного размаха. Но ведь действительно жалко! Я ведь тоже идеалист вроде Манилова. Хорошо бы, мол, выстроить мост, а чтобы на нем такие павильоны бытового обслуживания, а в них бы, павильонах, мужики бы торговали. А кругом природа. Такая родная природа, не тронутая поспешным ведомственным топором.

Да. Жалко.

Жалко строить завод на прекрасном берегу прекрасного моря, там лучше построить санаторий. Потому что природные богатства надо жалеть. Жалко!

Жалко засыпать пустой шахтной породой великолепный чернозем. Его не так уж много на планете. Жалко!

Жалко перекрывать реку, заливая пойменные земли без особой необходимости. Жалко!

Природа одна. Другой не будет...

Неужели не жалко?

Не знаю, как кому, а мне страшно жалко.

В общем, граждане, уходя, гасите, пожалуйста, кто что может...

Рис. А.Крылова.


16 мая 2011 г.
                                                                                
   


Сопряжение
 К нашим зарубежным читателям
 Общество

Отзвук
 Злоба дня

Это мы
 Портреты

Обстоятельства
 Горожане

Обыкновения
 Даты
 Нравы

Здравствуйте!
 Медицина

Галерея
 Имена

Досуги
 Разное

Напоказ
 Творчество

Улыбка
 Юмор

Почитать
 Литература

Гласность
 Россия

В начале
 Основы всего

Татьяна
 Женские вопросы

Спорное
 Гипотезы

Так и есть
 Истинно

Добро пожаловать
 Собратья

Без преград
 Наши в Америке
 Наши в Ираиле

Диссонанс
 Несогласие

Иные
 Не мы
     
Распродажа культурных файлов FILE-SALE.RU. Новинки: